Я отвернулся к стенке и замолчал. Лежал до Всенощной.

Службу отстоял, в прямом смысле слова, потому что не молился, а воевал с тоской и помыслами. Вот если бы батя позволил мне завтра на нашей карете в город поехать... Я тогда бы и на службу успел и в Сосновую Поляну не опоздал, но ведь не даст... Не дают они мне последнее время машину, говорят опасно вожу ее... Да-а! вспомнил, - Завтра не дадут. Ведь грузин приедет ее покупать... скорее бы уж продали.

Чтобы не опоздать на раннюю, поехал ночевать к тете Лене. Она перешла уже на скандал. Ее ломало и крутило пуще всех прежних припадков... Тему для моего обличения она долго не могла найти - металась от каких-то Ев до идолопоклонста, остановилась на моем антихристианском поведении.

Пошел позвонить по телефону в деревню.

Трубку взяла мать:

- Сын! Как хорошо, что ты позвонил. Принесли телеграмму из Минска. Слушай, я тебе прочитаю. - И она по складам стала ее разбирать. - Прошу срочно быть Минске тринадцатого утром съемки фильма Горе режиссер Туров. Понял?

- Понял.

- Сын! Ты должен поехать сниматься в Минск. Сын! Ты меня слышишь?

- Слышу, мама.

- Так вот, сделай все возможное, чтобы поехать сниматься. Ты должен быть утром тринадцатого числа.

- Мама! Ведь я тринадцатого должен сниматься здесь

- Да? Ты должен сделать все возможное. Прочитать тебе телеграмму еще раз?

- Не надо, мама.

- Значит, ты все понял?

- Понял, мама.

- Ну, хорошо. Ну, как ты себя чувствуешь?

- Хорошо, маманя.

- Ты только ешь.

- Ем.

- Ну, ладно. Хочешь с папочкой поговорить?

- Давай.

- Он тут рядом стоит.

- Давай.

Трубку взял батечка, сказал:

- Здоров

- Здорово, батя!

- Ну как ты?

- Да все нормально.

- А мы с матерью поели, спать ложимся.

- И молодцы.

- Так что там минские? Приглашают?

- Да вряд ли у меня с ними что получится, я ведь здесь главную роль играю. Завтра снимаюсь и наверняка тринадцатого...

- Ну ты смотри... Ты же понимаешь, как и что Мы-то с матерью... Ну, ладно. Бувай здоров. Когда приедешь?

- Завтра к вечеру.