Тут Володю, Ромушкиного соседа по кровати, схватил припадок. Я вскочил, стал держать его за ноги, сестра за руки. Она попросила устроить ноги его на кровати и помочь подвинуть его повыше на подушку. Я поднимал его ноги, ставшие вдруг как бы железными - так сильно были напряжены мышцы и жилы на них. Начался припадок у него с крика и, когда его трясло, он тоже пытался кричать, но что-то давило его за горло, и он издавал только храп.

Сестра побежала из палаты, принесла таблетки, долго уговаривала Володю принять хоть одну таблетку. Он все никак не мог понять, чего же от него хотят...

Сестра снова ушла... Пришел какой-то парнишка из больных, тоненький, худенький, наверно, заучившийся и надорвавшийся студент. Он подошел к креслу, привычным жестом взял книжку и тут же углубился в открытые страницы. Студент. - Подумал я. - Привычки школьные - читать все, что под руку подвернется.

- Закрой книжку! Вдруг, громко и злобно крикнул Михаил. - Закрой книжку! - Еще пронзительнее крикнул Михаил.

Я посмотрел на студента. Студент догадался, что это к нему. Глянул на меня

- Да! Это твою книжку просит он закрыть!

Студент растерянно заметался и быстро спрятал книжку за спину и придавил к спинке кресла... Испуганно улыбается...

Михаил не видел ни читающего студента, ни книжки. Это я знаю точно, потому что между ним и студентом стояла широкая фанерная тумбочка, к тому же Михаил почему-то постоянно держал голову неподвижно и глаза его смотрели в потолок, а в потолке зеркала-то не было. Книжка лежала за спиной студента. Мы со студентом смотрели друг на друга, соображали: то мы сделали или не то, как, вдруг, Михаил отчаянно, со слезами в голосе стал кричать:

- Закрой книжку! Закрой книжку! - В крике этом была боль человека, которого мучили чем-то невыносимо омерзительным и страшным. Михаил скрипел зубами

Мы судорожно бросились закрывать эту несчастную книжку. Я захлопывал ее, а студент шептал (воспитанный!):

- Закладку! Скорее закладку! И вложил в книгу ладонь. Держал ладонь в книге, пока я искал бумажку - вытащил ее из-под сладкой булочки, что лежала на Ромушкиной тумбочке. Оторвал кусочек бумажки, втиснул ее вместо ладони студента, захлопнул! Все! Положили книгу на кресло.

- Закрыли! - И замерли, глядя на Михаила. Спросили у него. - Все?

Он молчал, все так же глядя в потолок.

- Все? - Спросили еще раз.

- Все, - сказал он и закрыл глаза.

Студент тихо на цыпочках вышел из палаты. Я повернулся к Ромушке, стал резать ему дольку яблока... Что же такое сейчас происходило? Понять ничего не могу. - Что хоть за книга такая? Подошел, как бы невзначай, к креслу. Стою спиной к Михаилу. Смотрю на обложку книги. Генрих Гейне. Собрание сочинений, том 6. Оказывается Михаил терпеть не может Генриха Гейне? Что же так не нравится Михаилу у Генриха? Причем, не любит только развернутом виде. А в закрытом положении - безразличен. Посмотреть бы, что же там внутри. Опять кричать будет... Я быстро беру книгу, раскрываю, там, где закладка. Читаю первые попавшиеся слова: Сатана... Ведьмы... Какая-то бесовщина... Закрываю книгу, кладу на кресло.

Так вот чего не мог вынести Михаил! Постой. Чего я брежу. Ведь это книга, а не настоящая нечистая сила. Неужели от напечатанных типографским способом букв можно так страдать? Тогда от чего же все-таки он страдал? Вот сейчас книга лежит и ничего.

История в высшей степени странная. Не знаю, может быть, в психиатрической науке и есть объяснение этому явлению Но я видел собственными глазами, как человек страдал от книги, раскрытой на тексте о действиях сатанинских сил, и как перестал он страдать, лишь стоило книгу закрыть. Здесь даже не важно, какими нервами и в каком состоянии совершалось восприятие, не важно, что видел и что ощущал Михаил. Важно то, что поражавшая болью какая-то сила обрушивалась на человека со страниц текста, важно то, что даже типографской краской нанесенные на бумаге буквы, являли собою орудие изводящее злобу духа поднебесного.

Увидел сквозь деревья, как подкатила группа. А вот и Рыжий. Пока группа разбредалась по павильону, Рыжий рассказывал мне о Смоленске, о Смоленских церквях, о попойках ватаги Турова...

Как хорошо, что я не поехал, а то бы и меня втравили...