- Все, - сказал он и закрыл глаза.

Студент тихо на цыпочках вышел из палаты. Я повернулся к Ромушке, стал резать ему дольку яблока... Что же такое сейчас происходило? Понять ничего не могу. - Что хоть за книга такая? Подошел, как бы невзначай, к креслу. Стою спиной к Михаилу. Смотрю на обложку книги. Генрих Гейне. Собрание сочинений, том 6. Оказывается Михаил терпеть не может Генриха Гейне? Что же так не нравится Михаилу у Генриха? Причем, не любит только развернутом виде. А в закрытом положении - безразличен. Посмотреть бы, что же там внутри. Опять кричать будет... Я быстро беру книгу, раскрываю, там, где закладка. Читаю первые попавшиеся слова: Сатана... Ведьмы... Какая-то бесовщина... Закрываю книгу, кладу на кресло.

Так вот чего не мог вынести Михаил! Постой. Чего я брежу. Ведь это книга, а не настоящая нечистая сила. Неужели от напечатанных типографским способом букв можно так страдать? Тогда от чего же все-таки он страдал? Вот сейчас книга лежит и ничего.

История в высшей степени странная. Не знаю, может быть, в психиатрической науке и есть объяснение этому явлению Но я видел собственными глазами, как человек страдал от книги, раскрытой на тексте о действиях сатанинских сил, и как перестал он страдать, лишь стоило книгу закрыть. Здесь даже не важно, какими нервами и в каком состоянии совершалось восприятие, не важно, что видел и что ощущал Михаил. Важно то, что поражавшая болью какая-то сила обрушивалась на человека со страниц текста, важно то, что даже типографской краской нанесенные на бумаге буквы, являли собою орудие изводящее злобу духа поднебесного.

Увидел сквозь деревья, как подкатила группа. А вот и Рыжий. Пока группа разбредалась по павильону, Рыжий рассказывал мне о Смоленске, о Смоленских церквях, о попойках ватаги Турова...

Как хорошо, что я не поехал, а то бы и меня втравили...

Пошли гримироваться.

А вот и начало съемок.

- Только крестик уберите, а то видно будет его. Сразу сказал мне режиссер.

Я снял цепочку, сунул ее под комбинезон, приколол булавкой.

Вроде, как с себя снял и одел на клоуна. - Подумал.

Время 13-30. Дубль первый.

Мы с Рыжим сидели согнувшись в бараний рог, под бутафорскими кореотидами с окошками вместо голов. В эти окошки мы просовывали свои лица и делали герою знаки, чтобы он ни в чем не признавался. А он был в тюрьме и его допрашивал какой-то министр.

Где-то на втором или третьем дубле я заметил, что у меня из пальца идет кровь. Странное жертвоприношение. Почему-то у меня всегда в первый день съемок любого фильма каким-то образом пускается кровь. Отчего сегодня-то? А-а! Это я о булавку, на которой мой крестик висит. Здесь ли он? Пощупал. Здесь.

Запустили фонограмму с песенкой, под которую мы с Рыжим обязаны были по очереди выбрасывать вперед по одной ноге. Выходило, что кореотиды с нашими рожами выкидывают коленца. Музыка залихватская. Пел мужчина сиплым голосом русскую народную До Бога высоко, до царя далеко. Мне стало как-то не по себе. Что-то нехорошо получается... Во-первых, я не помню этой песни в сценарии, иначе бы я поговорил с режиссером... Сейчас уже поздно Надо как-то выкручиваться, чтобы не петь... А мотивчик симпатичный и поет ловко!

Дубль сняли. Я не пел, дергал только ногой. Перед вторым дублем какой-то дяденька с пухлым лицом выделился из толпы вокруг нас стоявшей, погрозил мне пальцем:

- Черный клоун! А ведь вы не пели песенку... Почему вы ее не пели? - И пальцем грозит так кокетливо и хитро. - Пойте, пожалуйста.

Кто он? Наверно, звуковых дел мастер.

- Надо петь. - Нарисовался режиссер.

Пришлось открывать рот. Сняли. Времени пятнадцать часов. Съемки кончились. Пошли разгримировываться, переодеваться. Режиссер остался с кем-то ругаться.