Мы с Рыжим долго не могли попасть в раздевалку - ключа не было. Наконец, разделись. Долго не подавали автобус.

Едем в студию. Предстоит еще записывать все наши музыкальные номера.

По дороге Гелий как всегда много болтал, сказал и я:

- Знаешь, почему я решил сниматься в этой картине?

- Почему?

- У меня родилась одна идея. Идея светоча среди тьмы. Надо светить везде, где только можно и даже в кино. Гелий обрадовался необыкновенно:

- Славка! Давай поклянемся, что мы доснимаемся в этом фильме до конца, чтобы с нами не случилось!

Очень мне хотелось поклясться, но насторожила его горячность, с какой он пытался вытянуть из меня эту клятву. Я стал мямлить:

- В сущности, клятв я не даю... Но мне кажется, что это необходимо. Ведь наши с тобой образы - это действительно какие-то особые существа, спустившиеся на эту землю... Они своей наивностью обнажают пороки, грех людей, а сами светят всем... Вот это-то мне и понравилось... Такие роли случаются раз в жизни и, конечно надо довести дело до конца.

- Верно, старик! Ты меня жутко порадовал... Я, признаться, считал тебя уже человеком потерянным... А сегодня у меня просто праздник! И вообще, давай осенью приходи-ка к нам в Пушкинский. К нам пришел новый директор, он уже там многих разогнал, бездаря Эренберга в актеры разжаловал.

- Эренберга?

- Да. Оно и правильно, разве Эренберг режиссер? Музиля в шею!

- В шею?

- Ага! В институт преподавать!

- Это интересно...

- Я же тебе говорю! Дело пойдет. Старик, если ты придешь в наш театр, то есть, я не знаю, как рад буду!..

Приехали в студию. Пришли в группу. Ждем распоряжений.

- Да! Гелий вспомнил. - Ты знаешь, с Бариновым какое несчастье.

- Нет.

- Приехал он в Смоленск (он тоже снимается в Горе-злосчастье), и у него вдруг ни с того ни с сего открылась язва желудка - мужик места себе не находит. Боли страшные, ну, просто по полу валяется. И вдруг на второй день съемок получает телеграмму: Отец умер.

- Его отец?

- Да. Он чем-то болел и вот умер. И вот Валерка сам-то чуть живой (я его полумертвого посадил в поезд), поехал отца хоронить...

Зазвонил телефон. Миша снял трубку, передал Гелию.

- Да? Я. - И замолчал, потом встал. - Не может быть!.. Какое горе... ну, а что же они, родители? Да... Конечно... Какой страшный год... Драконов год... В этот год всегда много смертей... Поздно вечером. Целую, дорогая. - Повесил трубку, сел, сказал. - Ну, и дела! Наша соседка, девочка, умерла...

- ? ? ?

- Четырнадцать лет. Сегодня... от солнечного удара. Ну, жуть. Я сегодня ее видел, и сегодня ее уже нет.

- От солнечного удара? - Переспросил я.

- Да.