А посреди этих взываний:

Не для того, что иногда

Сомненьем мучусь...

Каким сомненьем, в чем? Сама необъясненность слова говорит о том, что оно и так должно быть понятно: "сомнение", без дополнений и определений, есть, в сущности, термин: религиозное сомнение: есть ли жизнь там? есть ли бессмертие души? - все то, что мучило его в лирике начала 20-х годов ("Надеждой сладостной младенчески дыша", "Ты, сердцу непонятный мрак" и др.).

Вопрос о любви снова оказывается един с вопросом веры. Следующий шаг он сделает в "Для берегов отчизны дальной".

5. Собрав теперь вместе разнообразные равнодушия к смерти - своей ли, чужой, поэтического кумира, повешенных, возлюбленной, - легкомысленные шуточки, граничащие с кощунством, надежды на оживляющую "силу мечтанья", страстные призывы, обращенные туда, можно найти всему этому общий знаменатель. Он, конечно, есть. Это не идея или убеждение, а чувство, во всей суверенности и специфике этого понятия,- чувство, могущее быть выражено им только художественно, что и происходит,- чувство, говорящее, что смерти, в сущности нет. То есть она, конечно, существует, но - лишь в горизонтальном, физическом мире и имеет, стало быть, частичное, условное бытие; это лишь "ночлег" ("Телега жизни"); это - граница, или черта, которая непреодолима физически, но может быть проницаема духовно. Чувство это намекает: человек, полагающий в физической смерти абсолютный конец, сам уже не совсем жив; оно говорит: предоставь мертвым погребать своих мертвецов.

Тут мне обязательно скажут (если уже не сказали): нельзя же так буквально толковать поэтическое чувство и то, что является всего лишь художественным образом... Подобное снисходительное мнение о "художественности", о том, что она не столько выражает, сколько замещает правду, встречается особенно часто, по моим наблюдениям, как раз у людей, изучение "художественности" сделавших своей профессией. В ответ им повторю сказанное В. С. Соловьевым о том "раздвоении между мыслью и чувством, которым с прошлого (XVIII - В.Н.) века и до последнего времени страдает большинство художников и поэтов. Простодушно принимая механическое мировоззрение за всенаучное и единственно научное, а потому несомненное, веря ему на слово, эти служители красоты не верят в свое дело. Как художники они передают нам жизнь и душу природы, но при этом в уме своем убеждены, что она безжизненна и бездушна, что их чувство и вдохновение их обманывают, что красота есть субъективная иллюзия. А на самом деле иллюзия только в том, что отражение ходячих мнений на поверхности их сознания принимается ими за нечто более достоверное, чем та истина, которая открывается в глубине их собственного поэтического чувства".

Художественный образ - не Эвклидова реальность, он сверхдостоверен и именно потому кажется "условным" с точки зрения Эвклидовой логики; отсюда и "раздвоение между мыслью и чувством". "Поэт, - говорит современный поэт, - как и всякий человек, живущий сердцем и умом, всю жизнь колеблется между "да" и "нет", между верой и неверием. Но поэт, может быть, чаще других ощущает себя орудием высших сил: он и сам пишет, и кто-то как будто подсказывает ему, водит его рукой. Как писал Баратынский, "дарование есть поручение" (Александр Кушнер. "Иные, лучшие мне дороги права...". - "Новый мир" 1987,№1,с.234. - В.Н.). Что касается Пушкина, то существует прямое, без всякого "художества" и очень горькое собственное его свидетельство такого "раздвоения". Это знаменитый отрывок письма об "уроках чистого афеизма" (от апреля - первой половины мая 1824 года: - "...беру уроки чистого афеизма. Здесь англичанин, глухой философ, единственный умный афей (атеист), которого я еще встретил... Система не столь утешительная, как обыкновенно думают, но к несчастию более всего правдоподобная. ". - В.Н.). Обычно этот отрывок привлекают у нас как раз для доказательства "чистого афеизма" (хотя в таком случае зачем "уроки"?). В другой своей работе я уже пытался прочесть его, обращая внимание на моменты, всеми обойденные, кроме (как я узнал позже) С.Л.Франка, проделавшего сходный анализ полвека назад, поэтому сошлюсь на него: "Своего наставника в атеизме "англичанина, глухого философа" он (Пушкин. - В.Н.) называет "единственным умным афеем, которого я еще встретил", а о своем мировоззрении он отзывается: "Система не столь утешительная, как обыкновенно думают, но, к несчастию, более всего правдоподобная". Сердце Пушкина влеклось, очевидно, уже в то время к совсем иному мировоззрению" (С.Л.Франк. Этюды о Пушкине. Изд.3-е, Париж, 1987,с.37. - В.Н.). "Несчастие", о котором пишет Пушкин, в том, что "неутешительную" систему приходится принимать - она, как сказал бы Соловьев, отвечает "механическому" мировоззрению как "всенаучному и единственно научному, а потому несомненному". Видно, как Пушкин, явно считающий свой "афеизм" не очень "чистым", отчаянно ищет истину, пусть хоть "неутешительную", но чтобы это была доказанная истина.

О том, что такая потребность в истине, жажда избавиться от "раздвоения" существовала издавна, говорит написанное еще восемнадцатилетним лицеистом стихотворение "Безверие", где, рисуя душевные муки "отпадшего от веры", "собою страждущего" человека, он все эти переживания вмещает в формулу: "Ум ищет Божества, а сердце не находит" - и требует "снисхожденья", а не порицания.

Герой стихотворения нигде не исходит из того, что отсутствует сам предмет веры, что "Божества", которого "ум ищет", не существует объективно,- все время говорится лишь о том, что его "сердце не находит". А близко к финалу - прямая речь, посвященная вожделенной, но недостижимой мечте: "С одной лишь верою повергнуться пред Богом!" Таким образом, название концептуально точно: стихи не о безбожии, а о безверии ("Бабушка, а Бог знает, что мы в Него не верим?" - вопрос современного ребенка. - В.Н.).

Все это у нас привычно списывали на "заданную тему" (выпускной экзамен 1817 года), тем самым видя в стихах акт лицемерия (что, впрочем, никого не беспокоило); внешние обстоятельства снова впереди текста. Но что в таком случае мешало изобразить законченного безбожника и осудить его? - лицемерить так лицемерить. Однако Пушкин выбирает более лирический и, видимо, отвечающий требованиям совести ракурс; объемность и драматизм стихов связаны с этичностью позиции. Но еще важнее другое: созданная в юношеском стихотворении духовная ситуация будет в точности повторена зрелым поэтом в элегии "Под небом голубым...". Разница лишь в предметах: в "Безверии" это "Божество", в элегии - "младая тень"; но отношения совпадают совершенно. "Божество" в "Безверии" явно существует в действительности - его как бы нет только для "несчастного", который "Безумно погасил отрадный сердцу свет"; "младая тень" в элегии тоже несомненно существует, но ее как бы нет для автора, который воздвиг в своей душе "недоступную черту" равнодушия. "Недоступная черта", собственно, и есть причина терзаний героя "Безверия", к которому "мощная... рука с дарами мира Не простирается из-за пределов мира..." Отсюда - если автор элегии равнодушен, то и герой "Безверия" - "Холодный ко всему и чуждый к умиленью". Наконец, "толстовская" по своему аналитизму деталь элегии - "Напрасно чувство возбуждал я" - есть не что иное, как свернутое, сплющенное, но адекватное воспроизведение центральной формулы "Безверия": "Ум ищет... а сердце не находит".

Можно утверждать, что перед нами вырисовалась одна из главных коллизий духовной жизни Пушкина - притом то и дело сознательно объективируемая и остро переживаемая. Она состоит в том, что - пользуясь определениями В. С. Соловьева - "поэтическое чувство", достигая известной "глубины", неизменно обнаруживает в этой глубине некое таинственное свойство, постоянно атакуемое с "поверхности... сознания", но неистребимое, хоть и не находящее никаких "доказательств", кроме как в себе же самом.

Вера, по одному из определений апостола Павла (Евр.11,1), есть уверенность в невидимом. Свойство, обнаруживаемое в глубинах духа поэта его "поэтическим чувством", в точности соответствует такому определению; так, в "Безверии" "невидимое" есть "Божество", в элегии "Под небом голубым..." и в "Заклинании" - это бессмертная душа.

Думается, формула "Ум ищет Божества, а сердце не находит" не есть целиком пушкинская мысль (в дневнике под 9 апреля 1821 года почти такая же мысль отмечается как убеждение Пестеля), а скорее максима в духе западного XVIII века (не случайно в дневнике она дана на французском), выдержанная в рационалистически-просветительском духе и построенная на довольно грубых в данном случае абстракциях "ума" и "сердца". Духовная сущность "раздвоения" более понятна, если обратиться к категориям души и духа. Душа человека "ищет" (или не ищет), находит (или "не находит") то, что духу известно отроду, по его божественному происхождению.