"Бывают странные сближения",- скажет он о "Графе Нулине", написанном в дни событий на Сенатской площади, куда он едва не "бухнулся" лично (последняя по времени основательная работа на эту тему - И.3.Сурат. "Кто из богов мне возвратил...". Пушкин, Пущин и Гораций.- "Московский пушкинист", вып.II, М.,"Наследие", 1996.- В.Н.). Следующее странное сближение случилось спустя несколько месяцев, летом 1826 года, когда он одновременно "Услышал о смерти" пятерых декабристов и женщины, его возлюбленной во дни былые.

Одно из этих известий его, в момент получения, потрясло, наполнив "великой скорбию", а другое - нет. Но этому другому посвящена элегия, полная "великой скорби". А о первом не написалось ничего: автор было ринулся, но гений не пустил, у него были другие планы.

Автор ринулся прежде всего в сторону общественной, гражданской скорби (Не зря существует легенда о "гражданском" варианте "Пророка" ("Восстань, восстань, пророк России"), в мутной генеалогии которой, может быть, и брезжат какие-то отзвуки истории замысла. Последняя работа на эту тему: В.М.Есипов. "К убийце гнусному явись".- "Московский пушкинист", вып. V, М., "Наследие", 1998.), с другой же стороны, возник страх за собственную судьбу, нежелание "охмелиться", говоря его словами, в чужом пиру (поскольку от движения он внутренне отошел). В этой сумятице внешних реакций он не сразу обратился к духовной сути страшного события, не сразу приметил, что на пороге - пожизненная пытка совести, "великая скорбь" о своей вине уцелевшего (еще не знал точно - уцелеет ли), отошедшего, изменившего.

Но его гений, его дар все расслышал и все приметил сразу. "Гражданская" реакция на смерть "друзей, братьев, товарищей" лирически не состоялась, растворилась в его готовности смотреть "на трагедию взглядом Шекспира" (Дельвигу, начало февраля 1826) - а реакция духовная, совестная, оттесненная чувствами "общественными", клубилась в интуиции, мучила неосознанностью, невысказанностью, неоформленностью.

И вдруг она нашла форму - форму вопроса (имеющего совсем другой предмет, но точно так же обращенного к совести и чувству вины): их смертью он потрясен - но ведь и она, которую он так любил, тоже умерла - отчего же к этой смерти он равнодушен?

И он "бухнулся" в глубины собственной души - и нашел там то, о чем написана элегия, заместившая, выходит, отклик на их смерть. "Великая скорбь", обретя свой изначальный, истинный - духовный - характер, вылилась в боль совести, в бесслезное рыдание виновного перед "легковерной тенью", отошедшего, изменившего ей. Не без смысла, видно, запись об обеих смертях - их и ее - нашла себе место как раз на том листке, где записана элегия: то ли эпиграф к ней, то ли примечание.

И вот после этого появился "Пророк" - другое стихотворение, заместившее отклик на их смерть.

По С.Л.Франку, отношение Пушкина к своему гению как к чуду, божественному дару - одно из двух главных оснований глубокой внутренней религиозности поэта. Другое основание - такое же пушкинское отношение к любви: она для него - как и "вдохновенье" - "признак Бога" ("Разговор книгопродавца с поэтом"). В элегии и "Пророке" оба основания представлены в предельной, до страдания, выраженности: в элегии (любовь) - как богооставленность, в "Пророке" (дар) - как богоприсутствие.

В элегии - беспощадно пристальный анализ состояния собственной души, с ее любовью, анализ, обнаруживающий для автора, на какой "позорно" низкой духовной ступени он, с этой своей любовью, находится.

В "Пророке" - последовательное описание беспощадной операции (В.Турбин когда-то сравнил ее с казнью), цель которой - преобразить влачащееся в "пустыне мрачной" и томимое "духовной жаждою" человеческое существо, поднять его на новую духовную ступень.

Операция эта, кстати, начинается со слуха:

И внял я неба содроганье,

И горний ангелов полет...

В элегии "ангелов полета" он не "внял" (ведь "ангел" у него нередко то же, что и "тень": "Две тени милые, два данные судьбой Мне ангела во дни былые" - "Воспоминание", 1828, черн.),- в ней он "внимал" лишь "смерти весть", а как "младая тень" над ним летала, не слышал.