По С.Л.Франку, отношение Пушкина к своему гению как к чуду, божественному дару - одно из двух главных оснований глубокой внутренней религиозности поэта. Другое основание - такое же пушкинское отношение к любви: она для него - как и "вдохновенье" - "признак Бога" ("Разговор книгопродавца с поэтом"). В элегии и "Пророке" оба основания представлены в предельной, до страдания, выраженности: в элегии (любовь) - как богооставленность, в "Пророке" (дар) - как богоприсутствие.

В элегии - беспощадно пристальный анализ состояния собственной души, с ее любовью, анализ, обнаруживающий для автора, на какой "позорно" низкой духовной ступени он, с этой своей любовью, находится.

В "Пророке" - последовательное описание беспощадной операции (В.Турбин когда-то сравнил ее с казнью), цель которой - преобразить влачащееся в "пустыне мрачной" и томимое "духовной жаждою" человеческое существо, поднять его на новую духовную ступень.

Операция эта, кстати, начинается со слуха:

И внял я неба содроганье,

И горний ангелов полет...

В элегии "ангелов полета" он не "внял" (ведь "ангел" у него нередко то же, что и "тень": "Две тени милые, два данные судьбой Мне ангела во дни былые" - "Воспоминание", 1828, черн.),- в ней он "внимал" лишь "смерти весть", а как "младая тень" над ним летала, не слышал.

В элегии "недоступная черта" между ним и "тенью", между ним и "ангелами" - это власть страсти над любовью, плоти над духом, он упирается в эту глухую стенку, в тупик, жаждет перешагнуть ("Напрасно чувство возбуждал я") и не может.

В "Пророке" "недоступная черта" преодолена с той стороны: в ответ на его "духовную жажду" ангел, серафим нисходит к нему (не этим ли "опытом" будут вдохновлены полные надежды призывания "сюда, сюда!" в "Заклинании"?), нисходит - и через кровавые муки преображает грешную, глухую, празднословную и лукавую плоть; в эту плоть - власть которой превращает, в элегии, "пламенную душу" в "равнодушное" естество, едва ли не живой труп,- водвигает угль, пылающий огнем, и плоть лежит "как труп", чтобы после смертных мук восстать, по гласу Бога, обновленной и одухотворенной.

"Поэт - издалека заводит речь". Написанный автором "Гавриилиады" "Пророк" может быть соотнесен не только, как это принято, с Исайей и другими ветхозаветными книгами, но и с главой 9 "Деяний апостолов". Гонитель Христа Савл был осиян "светом с неба", "упал на землю", услышал с неба укоряющий Бога глас и повеление: "встань и иди",- и узнал, что он, Савл, для Господа "есть Мой избранный сосуд, чтобы возвещать имя Мое пред народами" ("...обходя моря и земли..." - словно формула дальнейшей судьбы апостола Павла; "Глаголом жги..." - тоже именно о нем могло бы быть сказано). И все это произошло с Савлом на пути ("Пророк": "на перепутье"; VI глава "Онегина": "Пускаюсь ныне в новый путь"). "Поэта - далеко заводит речь".

Все, что будет происходить дальше, говорит о том, что, написав "Пророка", он еще не вполне отдал себе отчет в том, что, собственно, он написал. (Ничего удивительного в том нет: любому даже просто хорошему поэту такое знакомо; кому незнакомо - тот не поэт.)

То есть он, конечно, понимал, что написанное - это нечто грандиозное и, может быть, неслыханное ("Памятники", скажем, писали многие поэты, и он напишет, но тут совсем другое); он ощущал гигантский общий смысл своего озарения: впервые его давнее восприятие своего собственного дара как чего-то перерастающего пределы привычного понимания поэзии обрело адекватную форму, язык, образный масштаб: "слово" было "найдено", и это было главное, что он ощутил сразу. Но то был, повторяю, лишь самый общий смысл сказанного (Лишь общий смысл, и притом в самом поверхностном виде, впоследствии был усвоен читателями, да и многими исследователями, преображаясь часто во впечатляющую метафору в библейском стиле, и только. В конечном счете все сводилось, как правило, к "роли поэта в обществе", к "задаче" поэзии "жечь сердца" в смысле - "воспламенять", "зажигать", на что-то "вдохновлять" и куда-то "вести". Кровавая операция преображения толковалась как метафора тяжелой жизни поэта, "духовная жажда" проскакивала без всякого смысла, поскольку неясен был смысл слова "духовный"; та же судьба постигла строку "Исполнись волею Моей" (не без помощи орфографии, упразднившей прописную букву). В итоге читательское, а во многом и научное, восприятие "Пророка" остановилось на предельно упрощенном, искаженном понимании того, с чего отношения Пушкина со своим творением лишь начались.). Ему только предстояло понять, что произошло в его жизни с появлением "Пророка" и, главное, в какое тяжелое положение он, написав эти стихи, себя поставил.

9. Происходит почти невероятное: его, ссыльного, тесно связанного с заговорщиками, осужденными, казненными, сосланными, вызывает к себе коронованный недавно новый император, только что казнивший и сославший их, ведет с ним долгую и милостивую конфиденциальную беседу, закончившуюся своего рода джентльменским соглашением о сотрудничестве на благо Отечества; в обществе его носят на руках и чуть ли не тоже коронуют; он как на крыльях, пишет стансы "В надежде славы и добра", где без тени смущения и на глазах всего общества учит самодержца, как надо тому жить, что делать, кому подражать и как следует вести себя с побежденным противником; посылает каторжанам стихи ("Во глубине сибирских руд"), в которых через голову правительства обещает амнистию, намекая, что имеет на это основания; одним словом, находится в эйфории и соответственно ведет себя.

Основания для этого были, и притом - если иметь в виду его внимание к "странным сближениям" и веру в неслучайность всего с ним происходящего - едва ли не мистического характера.