За последние два года с ним произошел внутренний поворот, духовный, творческий и политический, связанный в первую очередь с "Борисом Годуновым" и онегинскими главами; в частности, работая над трагедией (где, кстати, Романовы названы "отечества надеждой", и это не только тактический шаг опального, жаждущего прощения автора, но и маркировка замысла: исследовать как раз ту эпоху, что предшествует воцарению нынешней династии с ее собственной более чем непростой историей),- работая над трагедией, погружаясь в поток российской истории, постигая дух ее, он окончательно избавляется от революционистской психологии и идеологии,- вот откуда его готовность "условливаться" с правительством не как с врагом, а как с законной властью, и отсюда же - его поведение с императором, соединяющее трезвость вассала с достоинством дворянина.

Далее. Автор "Андрея Шенье", он назвал себя пророком, узнав о смерти Александра,- но до того, через три-четыре месяца после "Андрея Шенье", он простил Александру "неправое гоненье", и это случилось в стихотворении с датой 19 октября: день в день за месяц до таганрогского события 19 ноября,- и тем он словно напророчил себе прощение от преемника Александра.

В VI главе романа он прощается с Ленским, в котором воплощена "юность легкая моя", и готовится в какой-то "новый путь" (о чем сказано будет в заключительных строфах главы) - и вот прошлая жизнь кончается, и новый царь заключает с ним, поэтом, союз.

Он и в самом деле на новом пути; словно за ним следят и его ведут. И на вершине всего - "Пророк", где путь ему указывает Бог. Все cxoдится.

Но странно: в лирических стихах первых лет свободы никакого торжества нет - совсем наоборот. Нарастает глубоко меланхолическая - говоря мягко - доминанта.

В "Зимней дороге", которую он пишет, ненадолго возвратясь в Михайловское, все бесконечно грустно, преходяще и непрочно. Единственное пятно живого света ("...Завтра, Нина..." и проч.), едва возникнув, тут же исчезает в ночном сумраке, волнистом тумане - будто мелькнуло на миг чужое теплое окно, и снова: "Грустно, Нина: путь мой скучен..." (это между "...обходя моря и земли" и "Пускаюсь ныне в новый путь"). "Колокольчик однозвучный Утомительно гремит": "скуЧной", "пеЧальные", "навстречу", "ЗвуЧно", "полноЧь", "раЗлуЧит" - все шепот, в котором тонет звон; и, снова повторенное в финале "одноЗвуЧен" одним тоскливым шепотом-звоном сменяет "шум и звон" "Пророка".

"Другие, хладные мечты, Другие, строгие заботы",- напишет он вскоре в окончании VI главы романа. И словно с комом в горле: "Дай оглянусь..." Здесь, в "Зимней дороге", он пытается "оглянуться": "Что-то слышится родное... То разгулье удалое, То сердечная тоска...",- это то, с чем бы надо проститься, как с Ленским; ведь он "Познал... новую печаль", новую тоску, "Другие, хладные мечты". "Чем; ближе к небу, тем холоднее",- говаривал Дельвиг. После "Пророка" становится холоднее.

Следует набросок о еще одном путнике:

В еврейской хижине лампада

В одном углу бледна горит,

Перед лампадою старик

Читает Библию. Седые

На книгу падают власы.

.....