Без России миру не быть. Это не мессианство, это просто служение человечеству. Оно, может быть, подобно служению юродивого, истязающего себя веригами.

Остается малость; остается нам самим осознать наконец сущность, смысл и цель нашего служения. История России, сказал Пушкин, "требует другой мысли, другой формулы", чем история Запада. Надо осознать себя, надо дать этой "другой формуле" работать, а для этого нужна духовная опора - вера в правду "высших ценностей". Правда эта, сказал Достоевский, выше Пушкина, выше России, выше всего. Надо выбирать: или "высшие ценности" - философическая абстракция, существующая лишь в наших головах, и тогда участь России безнадежна, или они реальность, - но тогда уж дело за нами.

Страшно вступать в новую эпоху, сходную по всем признакам с тою, когда в прорубленное Петром "окно" хлынуло все, что только могло хлынуть. Но Россия тогда осталась Россией, и она выдвинула Пушкина, давшего начало небывалой культуре, которая показала всему миру, что не в силе Бог, а в правде. То, что воплотилось в явлении Пушкина, - это что - то невообразимо огромное, какая - то и в самом деле сверхисторическая сила, данная моей прекрасной, моей многострадальной Родине в утешение, ободрение и поучение, - знак высокого жребия, положенный на ее чело.

Центральное явление нашей культуры

Глава из книги "Да ведают потомки православных. Пушкин. Россия. Мы"

Пушкиноведение необозримо, это поистине "вторая литература", во многом параллельная отечественной литературе XIX-XX веков. Огромную часть пушкиноведения составляют споры. Явление это в науке обычное и необходимое, но в спорах о Пушкине есть своя любопытная специфика. Споры идут не только по специальным вопросам (биография, датировка, текстология, творческая история произведений и пр. и пр.), но и о самом смысле произведений и его оттенках; правда, без этого и в других "персональных" областях литературоведения никогда не обходится - но дело в том, каковы масштабы и характер расхождений и, в конечном счете, сам их предмет. При всех разногласиях, порой очень острых, при всем многообразии взглядов на творчество Толстого или Гоголя, Достоевского или Чехова либо гениев других литератур, в каждом случае имеются некоторые представления фундаментального характера, общие для всех спорящих. Можно по-разному относиться к тому или иному произведению того или иного писателя (скажем, к "Выбранным местам..." Гоголя или "Воскресению" Толстого), по-разному оценивать ту или иную позицию автора, по-разному трактовать те или иные детали, но в конечном счете и спорящим, и читателю ясно, что речь идет об одном и том же предмете, который всеми сторонами понимается приблизительно одинаково.

С Пушкиным положение иное. Расхождения сплошь и рядом начинаются чуть ли не с первых же слов, полемика разворачивается вокруг представлений именно фундаментального и ключевого характера - таких, от которых зависит общее понимание Пушкина, общее представление об этом феномене, художнике, личности. Очень часто споры, имеющие по видимости смысл специальный и локальный, на самом деле обнаруживают глубочайшую разницу в понимании самого важного в Пушкине, самого сущностного в нем. Вот наиболее известные или близко лежащие примеры.

Для известного критика пушкинского времени Н.Надеждина "Евгений Онегин" - всего лишь калейдоскоп "прелестных картинок", вставленных в неудачную "раму"; для Белинского - "энциклопедия русской жизни", то есть, по существу, тоже "картинки", но в достойной "раме"; для Достоевского - произведение, исполненное пророческого, нравственного и религиозного пафоса; для Ю.Лотмана - реальность от начала до конца литературная (правда, с сильной окраской социологического, культурного и бытового "энциклопедизма"); эти подходы только на первый взгляд кажутся параллельными и друг другу "не мешающими" - напротив: во многом друг друга и впрямь дополняя, и порой очень плодотворно, на глубине они чаще жестко друг другу противостоят. То же - и об отдельных героях: так, для Белинского Татьяна- "нравственный эмбрион", для Достоевского же - идеал русской женщины, да и человека вообще, а вот кто нравственный эмбрион, так это Онегин,- и спор этот актуален до сих пор.

На протяжении всего существования литературы о Пушкине стихотворение "Пророк" для одних - глубочайшее и важнейшее у Пушкина лирическое произведение, где раскрывается его поэтическая миссия, для других - живописная поэтическая стилизация, плод минутного вдохновения.

Для одних Пушкин - явление ренессансного характера, другие категорически с этим не согласны: одни видят в нем преимущественно языческое начало, другие - христианское; одни считают его атеистом, или деистом, или пантеистом, или агностиком, другие - верующим; одни - либералом, другие - консерватором и государственником. Одни считают, что творчество Пушкина есть единое целое, в котором воплощена подлинная душевная и духовная жизнь автора, другие - что оно есть цепь перевоплощений в "чужие" образы, спонтанных творческих актов, если и связанных между собою, то чрезвычайно прихотливо. И так далее, примеры можно умножать до бесконечности.

Все это приводит к мысли, что о Пушкине, центральной фигуре русской культуры, у нас отсутствует целостное представление, которое было бы общим для всех хотя бы в самых основных чертах. Но в таких условиях какое-либо изучение и вообще какой-либо диалог невозможны.

На этом основании время от времени возрождаются предложения вообще отказаться от попыток что-либо в Пушкине "понимать", призывают изучать его "как он есть" - никаких "толкований", никаких "домыслов", "только факты" (биографические и иные реалии, механизмы поэтики и пр.),- то есть по сути дела, изъять из рассмотрения Пушкина как целостное явление (как будто его как такового нет), рассыпать здание на отдельные кирпичики и предоставить каждому составлять из них свои комбинации.

Но ведь именно это как раз и происходит много лет и на каждом шагу - отсюда и те бесконечные споры, о которых говорилось выше. В результате пушкиноведение густо заселено "моими Пушкиными". Обозначаемое этой притяжательной формулой явление полно смысла и значительно уже своей уникальностью (слышал ли кто-нибудь о "моем Шекспире" или "моем Данте"?),- но оно естественно лишь в области приватных вкусов и личных предпочтений, не влекущих за собой ответственности. Претендуя же на статус в науке (и явочным порядком уже его обретя), оно отменяет понятие истины, а стало быть, по определению, и самой науки: наука становится сферой споров не об истине, а о вкусах, что уже похоже на безумие.

В безумии этом, однако, "есть своя система". Она состоит в том, что "мой Пушкин" - не просто моя концепция, мой взгляд и исследовательский подход или даже мой "вкус"; "мой Пушкин" есть мой автопортрет, моя личность в ее хотя бы некоторых фундаментальных чертах, с ее натуральными и идеальными сторонами (порой самим мною не осознаваемыми); это моя система ценностей, но не в моем личном умозрении и мнении, а - в работе, в реальном интеллектуальном действии; "мой Пушкин" - это ворота в мой духовный мир, моя вера.