Вся эта лирика 1827 года - единый и трепещущий клубок, и в нем - "Поэт" ("Пока не требует поэта"), где автор выходит к прямому диалогу с собственным "Пророком".

Это - иной взгляд на дело поэта, другая концепция поэзии, ее разовьет "серебряный век".

Перекликаются некоторые внешние черты: "пустыня мрачная" - "суетный свет", "ничтожные" дети "мира"; "Бога глас" - "божественный глагол"; "испуганная орлица" - "пробудившийся орел"; но внутри все различно.

В "Пророке" герой томим в пустыне "духовной жаждою" - в "Поэте" "малодушно погружен" в заботы суетного света. Там - однократное и необратимое преображение в пророка; здесь - многократный, так сказать регулярным порядком, пифический транс; там - Единый Бог, здесь - Аполлон; там поэт-пророк посылается к людям, здесь - бежит от людей; там - очищение и одухотворение раз и навсегда; здесь - равные права высокого и низкого на душу поэта, их натуральный "паритет". Наконец, в отличие от "Пророка", в "Поэте" от поэта никакой личной жертвы не требуется: единственное лишение, которому он подвергается,- расставание с "забавами мира" и "заботами суетного света", от которых он, впрочем, и сам "тоскует"; во всяком случае, ни о каких муках пророческого служения речи нет. "Испуганная орлица" превращается в "пробудившегося орла", ветхозаветно-евангельское представление о душе как сущности женственной, в ее отношении к Богу, сменяется античным, горделиво-мужественным.

Все это, вообще говоря, чистая правда - правда естества поэта; перед нами - природная сущность поэтического дара как способности воспринимать и оформлять стихии бытия (ср. "О назначении поэта" Блока), и эта природная правда общезначима, относится к любому поэту. Оттого, может быть, и изложение ведется не в первом, как в "Пророке", а принципиально (как заметила И.Сурат) в третьем лице: "он".

Но в "Пророке" речь шла вовсе не о любом поэте, а об этом, обозначенном как "я",- только о нем одном; и о некой его особой, не как у "любого" поэта, миссии: оттого природные способности и были заменены сверхприродными.

И вот теперь этот поэт особого рода оглядывается на гильдию "поэтов вообще", от которых их дело особенных жертв не требует.

Противостояние "Пророку" продолжает перевод из Шенье "Близ мест, где царствует Венеция златая". Он полон перекличек с окружающими стихами на темы удела и жизненного пути: "На море жизненном..." (ср. "...моря и земли", "В степи мирской, печальной и безбрежной", "Арион", "Акафист..."), "тайные стихи" (ср. "таинственный певец") и пр. Но "тайные стихи" - "без отзыва утешно я пою", всего лишь "для забавы, Без дальных умыслов...", словно это беспечный лицейский "мудрец", никому ничем не обязанный, поющий ни для кого, ни для чего - для себя, а никакой не пророк.

И черновой - точный, соответствующий французскому оригиналу - вариант "Бога полн" (ср. "Исполнись волею Моей") заменяется: "И тихой думы полн..."

И почти тут же раздается другой голос:

Блажен в златом кругу вельмож

Пиит, внимаемый царями...

.....

Он украшает их пиры