Отношение его к смерти выглядит странным по сравнению со многими современниками. Чаще всего это отношение спокойное или равнодушное (в юности - легкомысленное, вообще свойственное возрасту). "Когда дело дошло до барьера,- вспоминал Липранди,- к нему он являлся холодным как лед... подобной натуры, как Пушкина в таких случаях, я встречал очень немного".

О казни декабристов: "...повешенные повешены; но каторга 120 друзей, братьев, товарищей ужасна". Каково? "...повешены", и - мимо, к более важному "но...".

О недавнем кумире: "...тебе грустно по Байроне, а я так рад его смерти...", потому-то и потому-то - речь идет о творческой эволюции Байрона... Так что же - коли развивался не так, то... туда ему и дорога, что ли?..

Кто-то назвал Грузию врагом нашей литературы - она лишила нас Грибоедова; так что же, без запинки отвечает Пушкин, ведь Грибоедов сделал свое дело, он уже написал "Горе от ума"...

"Ох, тетенька! ох, Анна Львовна, Василья Львовича сестра!" - милая шутка, сочинена на досуге вместе с Дельвигом, название - "Элегия на смерть Анны Львовны".

Все это нельзя списать на молодость - она уже позади; к тому же молодость глядит мимо смерти, скользит по ней взглядом; а он смотрит ей прямо в лицо.

Главное же вот что. Ему и живого человека нетрудно представить умершим: "Придет ужасный час... твои небесны очи Покроются, мой друг, туманом вечной ночи..." Что же он будет делать, если это случится? Вот что: "В обитель скорбную сойду я за тобой И сяду близ тебя, печальный и немой, У милых ног твоих - себе их на колена Сложу - и буду ждать печально... но чего? Чтоб силою ........мечтанья моего..." - перо его спотыкается, останавливается, наконец немеет; набросок - 1823 года, того периода, когда он отчаянно мечется между "ничтожеством" (небытием) и бессмертием души. Тут и обнаруживается впервые какая-то детская вера в "силу мечтанья" и жажда воззвать к умершему.

В 1830 году в Болдине, когда он шутит о дяде, эта жажда доходит чуть ли не до визионерства: "Я тень зову, я жду... Ко мне, мой друг, сюда, сюда! Явись... Приди... сюда, сюда!" Ткань "Заклинания" трепещет от этих ударов, кажется, слова прорвут дыры, и там что-то проглянет, что-то случится, ибо она у него и в самом деле не совсем мертва,- так сильна связь их душ.

Тогда же обращение к другой женщине - "Прощанье". "В последний раз" дерзая "мысленно ласкать" ее образ, он тут же произносит: "Уж ты для своего поэта Могильным сумраком одета, И для тебя твой друг угас". И дальше: "Как овдовевшая супруга",-уславливаясь, что отныне они друг для друга - мертвые. То есть сам нежно, но твердо рвет сердечные, духовные связи, расстается глубоко, до конца, до смерти. Стало быть, смерть для него бывает и в жизни. Запомним.

Теперь назад - к знаменитой элегии 1826 года.

Под небом голубым страны своей родной

Она томилась, увядала...

Увяла наконец, и верно надо мной