перестала иметь право называться Русской

Церковью, что “зарубежники” являются Русской

Церковью и готовы принять всех, кто отречется от

патриархии и войдет в их состав. Это не попытка

помочь, а попытка создать алтарь против алтаря.

Причем, конечно, пойдут и достойные люди, но будут

и недостойные, такие, которые пойдут, потому что у

них трудности с местным епископом, с приходом или

еще с кем-то,— они будут искать себе выхода.

Это неминуемо, это человеческая тенденция,

ничего с этим не поделаешь. Но, думаю, принимать

оптом какой-нибудь приход, не зная людей,

встретив их лишь раз, очень рискованно.

Простите, я, может быть,

слишком резко говорил, но я до сих пор это так

переживаю и не могу иначе.

А что

Истинно-православная церковь, которая патриарха

Сергия не признала? тогда как быть с ней?

С ней зарубежники пока

тоже не воссоединились. Я не знаю, что сейчас

происходит, я получаю сведения косвенно и иногда

с запозданием. Насколько я знаю, так называемая

“Катакомбная церковь” не влилась в их движение,

она остается обособленной, а многие ее приходы

просто вернулись в Патриаршую Церковь.

Я думаю, что такая связь

между видимым и невидимым всегда была. Я знаю, что

члены Катакомбной церкви ходили на исповедь и на

причащение к некоторым священникам Патриаршей

Церкви,— не ко всякому. Я помню, что целая

группа из Катакомбной церкви в лице одного

священника обратилась ко мне с просьбой: не могут

ли они меня поминать как своего епископа—

принимая в учет, что я патриарший, но для них

“приемлемый”. Я помню, что когда меня должны

были назначить экзархом, Владыка Афанасий,

живший в Петушках, ко мне обратился с просьбой не

отказываться. Так что вопрос гораздо сложнее и

богаче. Это не просто расслоение: “они” и “мы”,

это был вопрос о тех или других людях, приемлемых

и неприемлемых.