происходит, я получаю сведения косвенно и иногда

с запозданием. Насколько я знаю, так называемая

“Катакомбная церковь” не влилась в их движение,

она остается обособленной, а многие ее приходы

просто вернулись в Патриаршую Церковь.

Я думаю, что такая связь

между видимым и невидимым всегда была. Я знаю, что

члены Катакомбной церкви ходили на исповедь и на

причащение к некоторым священникам Патриаршей

Церкви,— не ко всякому. Я помню, что целая

группа из Катакомбной церкви в лице одного

священника обратилась ко мне с просьбой: не могут

ли они меня поминать как своего епископа—

принимая в учет, что я патриарший, но для них

“приемлемый”. Я помню, что когда меня должны

были назначить экзархом, Владыка Афанасий,

живший в Петушках, ко мне обратился с просьбой не

отказываться. Так что вопрос гораздо сложнее и

богаче. Это не просто расслоение: “они” и “мы”,

это был вопрос о тех или других людях, приемлемых

и неприемлемых.

Все-таки, как себя вести

тем, которые входят в их состав? потому что сейчас

действительно бегут, как с тонущего корабля…

Они не знают, что делают!

Сейчас, например, говорят, что Русская Церковь

подхалимствовала советской власти и т.д., и т.п. У

меня есть— я принес бы, если бы подумал об

этих вопросах— текст письма митрополита

Анастасия, главы Зарубежной церкви после

митрополита Антония Храповицкого, Гитлеру, где

митрополит Анастасий его благодарит за все, что

тот делает для Русской Церкви, и называет его

богоданным вождем народов для освобождения

России. Так если бросить на весы то, как вели себя

наши иерархи, наши священники, наши верующие под

гнетом, который был в Советской России, и то,

что этот человек посмел сказать, будучи

совершенно свободным (он даже не в Германии жил,

он жил тогда в Югославии)— как он смел сказать

такую вещь? И после этого кичиться тем, что

“мы— свободная Русская Церковь, а те—