дело; а когда зарубежники попрекают Русскую

Церковь в том, что не все верующие, не все

священники, не все епископы умерли мучениками,

пишут об этом из Америки и из Западной Европы, мне

делается больно— и стыдно. Вот что я могу

сказать.

Я полностью разделяю

вашу точку зрения насчет Сергия, но, может быть, в

те годы еще не было ясно, что такое Гитлер?

Я так не думаю, потому что

уже с 1933 года, когда Гитлер начал свою

деятельность, в Германии начались зверства,

избиения, убийства, “ночь длинных ножей” уже

того периода; начались гонения на евреев,

началось совершенное уничтожение всех левых

политических партий, так что все пострадали, кто

не соглашался с ним. Владыка Константин (он

теперь в Америке) был тогда настоятелем в

Берлине. Он был под митрополитом Евлогием, даже

не патриарший. Его вызвали в министерство и

поставили условие: или переходите в Синодальную,

Зарубежную церковь, которую мы признаем, или вас

вышлют отсюда… И он перешел.

Декларация о “радости”

ведь тоже была выпущена, когда было много всего

явно страшного внутри своей страны, гораздо

страшнее, чем “ночь длинных ножей”.

Противопоставлять одно другому нельзя, это два

каких-то страшных заблуждения, две ошибки. Вы

никогда не писали об этом?

Я вообще не пишу. Я думаю,

что тут во многом виноваты обе стороны. Есть

русская пословица: неправ медведь, что корову

съел, неправа и та, что в лес зашла… И, конечно,

было очень много соблазнов всякого рода, тут

никакого сомнения нет. Существуют, скажем,

письма, которые писались из России за подписью

митрополита Сергия, которые были бы мне

неприемлемы. Но я знаю на опыте одного письма из

России: один очень мною уважаемый священник

поместил письмо совершенно возмутительного

содержания в зарубежной газете; когда я его