атмосфера была просто жуткая. Знаете: Владыка

Николай стоял, молился и служил, как будто он один

перед Богом, а в храме была такая чересполосица

различных чувств, переживаний, что мне

представилось: это Голгофа. Распятый Христос,

рядом с Ним Божия Матерь и один ученик, на

каком-то отдалении несколько женщин, которые не

могли подойти, но остались сердцем и всем

существом верны; а вокруг толпа. В ней—

первосвященники, которые над Ним смеялись, воины,

которые прибили Его ко кресту и разделяли Его

одежду между собой: они ремесленники, им дела не

было до того, кто умирает; народ, среди которого

одни пришли посмотреть, как умирает человек (это

бывает везде; когда во Франции еще работала

гильотина, люди ходили в пять часов утра

смотреть, как обезглавливают человека). Были там

люди, которые думали, а вдруг Он сойдет с креста, и

я смогу стать верующим без риска: Он победитель, я

за победителем пойду!.. Были такие, которые,

наверное, думали: только бы Он не сошел с креста,

потому что если это произойдет, я должен подчиниться

этому страшному Евангелию жертвенной любви,

крестной любви!.. И просто народ, пришедший

посмотреть, продавцы лимонада, прочий базар… И

вот такое чувство у меня было в этом храме: что в

сердцевине один человек стоит только с Богом. Я

не стоял так, потому что я переживал и его и

окружение,— я знал это окружение. А он стоял и

молился. Когда я выходил, одна голландка (Анс

Ватерройс, я даже помню ее) сказала: “Что это

за человек? вокруг него буря, а он стоит, как

утес”. В конце службы он сказал проповедь, и к

одной фразе прицепились все враги: “С этого

священного места я лгать не стану…” И что

пронесли? —“с любого другого места он нам

будет лгать…” Они восприняли это не так, что

каждое слово он говорил перед лицом Божиим и не

мог соврать, а так, будто в другом месте он солжет.

Назавтра я ему служил

переводчиком целый день. К концу дня мы оба

устали, и когда последний человек ушел, он встал: