бывает везде; когда во Франции еще работала

гильотина, люди ходили в пять часов утра

смотреть, как обезглавливают человека). Были там

люди, которые думали, а вдруг Он сойдет с креста, и

я смогу стать верующим без риска: Он победитель, я

за победителем пойду!.. Были такие, которые,

наверное, думали: только бы Он не сошел с креста,

потому что если это произойдет, я должен подчиниться

этому страшному Евангелию жертвенной любви,

крестной любви!.. И просто народ, пришедший

посмотреть, продавцы лимонада, прочий базар… И

вот такое чувство у меня было в этом храме: что в

сердцевине один человек стоит только с Богом. Я

не стоял так, потому что я переживал и его и

окружение,— я знал это окружение. А он стоял и

молился. Когда я выходил, одна голландка (Анс

Ватерройс, я даже помню ее) сказала: “Что это

за человек? вокруг него буря, а он стоит, как

утес”. В конце службы он сказал проповедь, и к

одной фразе прицепились все враги: “С этого

священного места я лгать не стану…” И что

пронесли? —“с любого другого места он нам

будет лгать…” Они восприняли это не так, что

каждое слово он говорил перед лицом Божиим и не

мог соврать, а так, будто в другом месте он солжет.

Назавтра я ему служил

переводчиком целый день. К концу дня мы оба

устали, и когда последний человек ушел, он встал:

“Ну, Владыко, до свидания”. Я ему говорю: “Нет,

Владыко, я приехал в Голландию не ради того, чтобы

вам служить переводчиком, я приехал для того,

чтобы с вами поговорить”. —“Я слишком

устал”. —“Вы должны мне дать четверть

часа времени”. —“Почему?” —“Потому что

все, что я знаю о вас, наводит меня на мысль, что я

вас уважать не могу, что вы предатель; я хочу

убедиться, прав я или неправ”. И он мне сказал:

“Ах, если так, давайте говорить!” И мы сидели и

разговаривали; и я помню последнюю его фразу: “И

поэтому, Владыко, не судите нас более строго,

нежели мы вас судим”. А то, что он мне до этого

сказал, перевернуло меня. Я его стал и любить и