“Ну, Владыко, до свидания”. Я ему говорю: “Нет,

Владыко, я приехал в Голландию не ради того, чтобы

вам служить переводчиком, я приехал для того,

чтобы с вами поговорить”. —“Я слишком

устал”. —“Вы должны мне дать четверть

часа времени”. —“Почему?” —“Потому что

все, что я знаю о вас, наводит меня на мысль, что я

вас уважать не могу, что вы предатель; я хочу

убедиться, прав я или неправ”. И он мне сказал:

“Ах, если так, давайте говорить!” И мы сидели и

разговаривали; и я помню последнюю его фразу: “И

поэтому, Владыко, не судите нас более строго,

нежели мы вас судим”. А то, что он мне до этого

сказал, перевернуло меня. Я его стал и любить и

уважать, чего раньше не делал. (В первый год, что я

был священником здесь, он должен был приехать на

профсоюзный съезд в Шеффилд, и я ему послал

телеграмму в Москву: “Ввиду того, что вы

приезжаете на политический съезд, я вас прошу в

храм не приходить, потому что я вас не допущу”… Я

был тогда щенком, но он мне телеграммой ответил:

“Одобряю и благословляю”. Вот какого размера

был человек).

О нем говорили Бог знает

что. А он мне рассказал, как его Владыка Сергий

попросил стать посредником между ним и Сталиным.

Он отказывался: “Я не могу!..” —“Вы

единственный, кто это может сделать, вы должны”.

Он мне говорил: “Я три дня лежал перед иконами и

кричал: Спаси меня, Господи! избави меня!..” После

трех дней встал и дал свое согласие. После этого

ни один человек не прошел через его порог, потому

что верующие перестали верить, что он свой, а

коммунисты знали, что он не свой. Его встречали

только в служебной обстановке. Ни один человек

ему руки не подал,— в широком смысле слова.

Вот какая жизнь. Это мученичество такое же, как

быть расстрелянным. А потом, когда он восстал и

стал говорить проповеди, где обличал безбожие,

ему запретили говорить проповеди, его закрыли от

верующих. Умирая, он мне оставил записку: “Я всю

жизнь хотел служить Церкви, и меня все оставили.