уважать, чего раньше не делал. (В первый год, что я

был священником здесь, он должен был приехать на

профсоюзный съезд в Шеффилд, и я ему послал

телеграмму в Москву: “Ввиду того, что вы

приезжаете на политический съезд, я вас прошу в

храм не приходить, потому что я вас не допущу”… Я

был тогда щенком, но он мне телеграммой ответил:

“Одобряю и благословляю”. Вот какого размера

был человек).

О нем говорили Бог знает

что. А он мне рассказал, как его Владыка Сергий

попросил стать посредником между ним и Сталиным.

Он отказывался: “Я не могу!..” —“Вы

единственный, кто это может сделать, вы должны”.

Он мне говорил: “Я три дня лежал перед иконами и

кричал: Спаси меня, Господи! избави меня!..” После

трех дней встал и дал свое согласие. После этого

ни один человек не прошел через его порог, потому

что верующие перестали верить, что он свой, а

коммунисты знали, что он не свой. Его встречали

только в служебной обстановке. Ни один человек

ему руки не подал,— в широком смысле слова.

Вот какая жизнь. Это мученичество такое же, как

быть расстрелянным. А потом, когда он восстал и

стал говорить проповеди, где обличал безбожие,

ему запретили говорить проповеди, его закрыли от

верующих. Умирая, он мне оставил записку: “Я всю

жизнь хотел служить Церкви, и меня все оставили.

За что, за что?” Это письмо у меня есть. Вот один

человек, один пример.

Второй пример совсем

другого рода. Когда мы ездили на съезды

Всемирного Совета Церквей, переводчиков почти не

бывало, и я почти все время служил переводчиком

Владыке Никодиму. Вы знаете, что говорили о

Никодиме: что он сомнительный,

такой-сякой-эдакий… Однажды он меня зовет: “Вот,

с меня требуют интервью; я письменно ответил на

вопросы. Прочти и скажи, что ты об этом думаешь”.

Я прочел, и в одном из ответов было четыре

противоречия в трех строчках. Я ему говорю:

“Скажут— дурь”. —“Это совершенно ясно,