ему руки не подал,— в широком смысле слова.

Вот какая жизнь. Это мученичество такое же, как

быть расстрелянным. А потом, когда он восстал и

стал говорить проповеди, где обличал безбожие,

ему запретили говорить проповеди, его закрыли от

верующих. Умирая, он мне оставил записку: “Я всю

жизнь хотел служить Церкви, и меня все оставили.

За что, за что?” Это письмо у меня есть. Вот один

человек, один пример.

Второй пример совсем

другого рода. Когда мы ездили на съезды

Всемирного Совета Церквей, переводчиков почти не

бывало, и я почти все время служил переводчиком

Владыке Никодиму. Вы знаете, что говорили о

Никодиме: что он сомнительный,

такой-сякой-эдакий… Однажды он меня зовет: “Вот,

с меня требуют интервью; я письменно ответил на

вопросы. Прочти и скажи, что ты об этом думаешь”.

Я прочел, и в одном из ответов было четыре

противоречия в трех строчках. Я ему говорю:

“Скажут— дурь”. —“Это совершенно ясно,

очевидно?” —“Да, совершенно очевидное

идиотство”. —“Отлично! Все же понимают, что я

не дурак, значит, поймут, что это неправда…” Мы

этого не понимаем, потому что никогда не жили в

таких условиях, кроме тех из нас, кто был под

немецкой оккупацией или под советской

оккупацией, но ни один англичанин не поймет, они

не знают, что это такое.

Другой пример: одного

русского епископа, который теперь очень высоко

стоит, тогда он был совсем молодым человеком. На

одном съезде обсуждался вопрос о телевидении,

радио, прессе, и докладчик говорил, что все эти

средства массовой информации— средства

пропаганды в руках меньшинства, которыми оно

разрушает большинство. Этот епископ встал и

сказал: “Не понимаю вашего разговора! Это, может

быть, верно в ваших капиталистических странах, но

у нас, в социалистическом мире, радио и

телевидение выражают убеждения народа”. И вся

зала, какие-нибудь человек шестьсот,