не знают, что это такое.

Другой пример: одного

русского епископа, который теперь очень высоко

стоит, тогда он был совсем молодым человеком. На

одном съезде обсуждался вопрос о телевидении,

радио, прессе, и докладчик говорил, что все эти

средства массовой информации— средства

пропаганды в руках меньшинства, которыми оно

разрушает большинство. Этот епископ встал и

сказал: “Не понимаю вашего разговора! Это, может

быть, верно в ваших капиталистических странах, но

у нас, в социалистическом мире, радио и

телевидение выражают убеждения народа”. И вся

зала, какие-нибудь человек шестьсот,

расхохотались. Он сел. Я повернулся к нему,

говорю: “Зачем ты эту глупость сказал?” Он

ответил: “Ты не понимаешь? В этом зале наверное

есть какой-нибудь шпион, который доложит, что я

единственный встал в защиту нашего строя, а

сказал я это так, что это даже не обсуждали, а

смехом сняли вопрос”… Мы этого тоже не понимаем.

Мы в этой обстановке не были, ее не знаем, и судить

об этих людях, как то делают некоторые— нет,

нельзя. И не потому, что я их лично знаю, и уважаю,

и люблю как людей,— нельзя объективно.

Вот, Владыко, я вас

перебил…

Епископ Анатолий: Нет,

Владыко, наоборот, вы очень важное сейчас

сказали, тем более мне очень ценно и важно ваше

мнение о митрополите Николае, потому что я с ним

был как-то духовно близок. Я присутствовал, когда

он служил свою последнюю службу в

Троице-Сергиевой лавре, куда его привезли тоже

тайно, никто не был оповещен. Это все было в

период его опалы, и он очень сильно это переживал.

Он даже не имел возможности встречаться с

патриархом, никто его не посещал, то есть

возможность общения с ним была полностью

отрезана для всех, даже тех, кто его близко знал и

любил. Об этой службе я могу только передать

впечатление внешнее и внутреннее. Трапезный храм