человека поссорятся, они друг от друга

радикально отворачиваются и стоят как бы спина к

спине. Они еще могут физически почти что себя

ощущать, их лопатки соприкасаются, но они

бесконечно далеки друг от друга, потому что

смотрят в два совершенно противоположные

направления, взор одного не может встретить взор

другого, они смотрят в иную бесконечность. И

поэтому они постепенно друг от друга удаляются;

они с самого начала стали всеконечно чуждыми, и

их пути ведут их вдаль. Это первая стадия; ее мы

видим в истории Церкви, в истории политических

организаций и даже в истории отдельных людей:

момент решительной ссоры, решительного

расхождения, когда уже нечего друг другу

говорить, остается только разойтись.

А затем человек или

группа людей, вероисповедание идет куда-то, куда

глаза глядят, однако память о том, с кем произошла

ссора, не умирает. Человек, оставивший другого,

отрекшийся от него, не может от него до конца

“отделаться”; ссора разъединяет людей, и однако

люди остаются каким-то образом, может быть, даже

из-за этой ссоры, друг за друга ответственными,

связанными в один узел. И вот приходит момент,

когда, отошедши достаточно далеко, чтобы уже не

чувствовать в той же мере гнев, обиду, не

переживать в той же мере разногласие,

негодование о нем, обе стороны поворачивают

голову или просто оборачиваются— посмотреть,

что же сталось с тем, который был не только моим

другом, кто был единым со мной и стал настолько

мне чужд, что мы разошлись и ушли друг от друга,

как казалось, бесповоротно. И что же видит

человек? Лев Александрович говорит, что, глядя

вдаль, он видит только силуэт, какую-то форму, но

различить черты лица, узнать своего бывшего

друга или теперешнего недруга не может. И тогда

начинает подниматься в нем вопрос о их разрыве.

Гнев спал, ненависть вымерла; разногласия,

конечно, еще существуют, но благодаря тому, что

умерла ненависть, гнев спал— начинает