Таково третье прошение молитвы Господней: "Да будет воля Твоя и на земле, как на небе" (Мф.6:10). Такова молитва Исаака Сириянина: "По воле Твоей, Господи, да будет со мною!" (Добротолюбие. II, 682). Такова молитва Блаженного Августина: "Пошли, что повелишь, и повели, что захочешь" ("Da, quod jubes, et jube, quod vis"). К этому приближается молитва, приписываемая Сократу: "Владыка Зевс, даруй нам благо, даже без нашей просьбы, и не даруй нам зла даже по нашему прошению (Зелинский, Древняя Греческая Религия, с.101. - И.И.), и молитва Марка Аврелия: "Дай, что пожелаешь, и отыми, что пожелаешь" (Марк Аврелий, εί έυό op at. X, 14. - И.И.). Лесков молится так: "Готово сердце мое, Боже, готово" ("Захудалый род". Ч.1, гл.21 - И.И.). Л.Н. Толстой слагает такую молитву: "Помоги мне, Господи, не переставая радоваться, исполнять в чистоте, смирении и любви волю Твою" (Круг чтения. II, 324. - И.И.).

Молитва перестает "просить" - от уверенности в том, что Господу уже известно все, что человеку необходимо и спасительно; и еще в том, что и на молящегося распространяются лучи Божественного Провидения и любви. Вот почему первое и естественное обновление молитвы ведет к благодарности и радости. И только перестав просить о земном, отложив заботу и страх, человек освобождается внутренне для молитвы высшей духовности. Начинаются молитвы благоговения, преклонения, вопрошания, созерцания Бога в природе и в человеке; молитвы постижения, дивования, восторга; созерцание Божьего совершенства в Нем самом; молитвы покаяния, очищения, смирения, предания себя на волю Божию; молитвы любви, надежды и покоя.

Эти духовнейшие молитвы относятся уже ко второй ступени, на которой утрачиваются человеческие слова. Они утрачиваются сначала потому, что молящееся сердце начинает искать в своей глубине, среди "сокровенных, внутренних" слов (όο εάεο) - новых, еще неизреченных, неслыханных слов, вдохновенно точных и радостно разряжающих переполненное и пламенеющее сердце; ибо чистое сердце, по слову Антония Великого, не знает "ничего неудобопонятного", а слово его не знает ничего "неизглаголанного" (Добротолюбие. I, 83). Но постепенно молящийся замечает, что эта борьба за новые и точные, "плэротические" слова, даже удовлетворяя разум и "словесно-живущую" душу человека, растрачивают молитвенную энергию сердца. Возникает религиозное ощущение, что Богу не нужно слов, ибо Он видит "сердце" и совершающееся в нем даже при безмолвии, и воспринимает огонь сердца непосредственно: "ибо Господь близь" (Феофан Затворник. Путь ко спасению. 240. - И.И.).

Тогда начинается сведение словесного состава молитвы к малейшим размерам. Андрей Юродивый восклицал только: "Господи, Господи!" и обливался слезами. Макарий Великий знает и молчащую молитву, и "взывающую с воплем" (Добротолюбие I, 215). Исаак Сириянин советует: "когда предстанешь в молитве пред Богом, сделайся в помысле своем как бы немотствующим младенцем" (Добротолюбие II, 682). Ибо слова имеют в душе человека земное, чувственное значение. Каждое из них сопровождается целой свитой ассоциаций, образов, чувств, воспоминаний и страстей. Освободиться в молитве от слов есть способ погасить в себе слишком человеческое и опростать свое внутреннее пространство для божественного.

Именно с этим связана третья ступень восхождения - к неразвлеченной молитве, свободной от земных образов Феофан Затворник пишет об этом так: "Когда приходит молитва с чувством, тогда никакого труда нет держать безобразность в молитве. Это дает разуметь, что безобразность в молитве есть настоящее дело, и что для достижения сего надо добиваться Молитвы сердечной", сходящей "из головы в сердце" (Письмо о личной молитве. См П.Смирнов. Жизнь и учение Преосв. Феофана. М.1915. С.157. - И.И.). Выражая этот совет философически, можно сказать, что в молитве надо сдерживать акт чувственно-земного воображения и предаваться акту чувства, и, прежде всего, акту нечувственной любви и возникающему из него акту нечувственного созерцания (ср. у Марка Подвижника: "пребывал в сердце умом" (Добротолюбие. I. 534), "ум начал молиться из сердца", там же, 546). Авва Исаия передает это словами: молитва не должна быть "расхищаема помыслами" (Добротолюбие. I, 463. Ср. у Ефрема Сир. II, 473. - И.И.). Евагрий Монах поясняет: "когда ум во время молитвы не воображает ничего мирского, значит он окреп" (там же, 576). Нил Синайский советует: "Подвизайся ум свой во время молитвы соделывать глухим и немым; и будешь тогда иметь возможность молиться, как должно" (Добротолюбие 11, 207); ибо "молитва есть отложение помышлений" (Добротолюбие. II, 216); и надо "простираться... к невещественной молитве" (там же, 224).

Так слагается этот путь, возводящий человека через преодоление просьбы, слова и образа - к высшему парению сердца и сердечного созерцания. Антоний Великий советует: "когда молишься и вспоминаешь о Боге, будь как птица, легко и высоко парящая" (Добротолюбие I, 96) Нил Синайский прибегает к тому же образу: "молитва постника - парящий ввысь орлий птенец" (там же, II, 230). В этом парении и достигается "высшая" молитва, которая описывается в православной аскетике так.

Макарий Великий пишет: "Будучи восхищен молитвой, человек объемлется бесконечной глубиной того века и ощущает он такое неизреченное удовольствие, что всецело восторгается парящий и восхищенный ум его, и происходит в мыслях забвение об этом земном мудровании, потому что переполнены его помыслы и, как пленники, уводятся у него в беспредельное и непостижимое, почему в этот час бывает с человеком, что, по молитве его, вместе с молитвой отходит и душа" (см у И.В.Попова "Мистическое оправдание", с.47. - И.И.). По-видимому, именно так отошел в вечность преп. Серафим Саровский.

Иоанн Кассиан повествует: "Господь присных своих приводит... к той пламенной, весьма немногими дознанной или испытанной, даже, скажу, неизреченной молитве, которая, превосходя всякое человеческое понятие, не звуком голоса, не движением языка и произнесением каких-либо слов обозначается, и которую ум, излиянием небесного онаго света озаренный, не слабой человеческой речью воображает, но, собрав чувства, как бы из обильнейшего некоего источника изливает из себя неудержимо и неизреченно, некако исторгает прямо к Господу, то изьявляя в этот кратчайший момент времени, чего, в себя пришедши, не в силах бывает он ни словом изречь, ни проследить мысленно" (Добротолюбие. II. 137).

Нил Синайский сообщает: "Есть высшая молитва совершенных - некое восхищение ума, всецелое отрешение его от чувственного, когда неизглаголнеными воздыханиями духа приближается он к Богу, Который видит расположение сердца, отверстое подобно исписанной книге и в безгласных образах выражающее волю свою"... (Добротолюбие II, 229).

Такие описания неописуемых состояний, такие словесные изображения неизобразимых и бессловесных взлетов духа свидетельствуют о том, что молитва способна не только привести человека к единению с Богом, но и совсем увести его из земной жизни. Однако единение с Богом возможно и драгоценно и в пределах "завершающей" молитвы.

Не следует делать себе иллюзии: большинству людей такие высшие молитвенные взлеты недоступны. Для того, чтобы испытать их, необходима такая энергия духа, такое умение сосредоточиваться и такое долгое пребывание в отрешении от земных страстей и целей, которые несвойственны или недоступны обычному человеку. Мало того, такая молитва дается лишь после долгого "метода" (см. гл.9), т.е. верно проходимого и пройденного пути в делах религиозного опыта. Это есть "путь" долгого очищения (см. гл.15) и одухотворения, который нельзя "сокращать" себе на обходах и боковых "тропинках" и который нельзя "предвосхищать" торопливым усилием. Иначе возникнет только самообман и соблазн. Религия без катарсиса всегда будет лишь темной и гибельной магией. Судорога страстного и торопливого самонасилия не даст благодатного озарения.

Однако есть иная возможность, скромнейшая, но драгоценная; иное задание, доступное верующему и зиждительное для его духа. Это есть водворение в глубине сердца некоего постоянного памятования о Боге, не исчезающего ни в каких жизненных положениях и ни при каких условиях Это памятование не есть состояние той обыденной "памяти", которую мы все обременяем во время "прохождения наук" или перед житейскими экзаменами; оно не есть состояние "ума" или "воли". Памятование, о котором я говорю, есть состояние сердца и совести, а потому и воли, которое слагается и крепнет как бы "само", но именно от искренней и целостной молитвы; именно поэтому оно не ведет ни к педантизму, ни к лицемерию.

Всякая искренняя и цельная молитва есть событие в жизни человека, даже тогда, когда она длится краткий миг. Искренняя молитва есть молитва личного душевно-духовного огня: она или исходит из духовной купины (см. гл.19), или же впервые создает ее. Представим себе, что так возмолился человек, еще не осуществивший купинного процесса и не утвердивший в себе религиозного огнилища. И у него искренняя молитва имеет свойство воспламенять сердечную глубину: она одновременно - как бы упраздняет завесу, отделявшую душу от Господа, и пронизывает личную душу до дна. Образно говоря: распадаются облака вверху и расступаются туманы внизу; порыв к Солнцу показывает Его в небесах и в то же время лучи Его озаряют темноту и непроглядность личного ущелья. Или, поясняя это событие через другой образ: небесная молния поражает дерево в глубине пропасти - и дерево это загорается. Или еще иначе: молния пробуждает спящий вулкан; проснувшийся вулкан привлекает небесную молнию