- Идем чай пить с постными пирогами, - говорит отец. - А принес мелочи... записку тебе писал?

Солодовкин запускает руку под коленкор, там начинается трепыхня, и в руке Солодовкина я вижу птичку.

- Бери в руку. Держи - не мни... - говорит он строго. - Погоди, а знаешь стих - "Птичка Божия не знает ни заботы, ни труда"? Так, молодец. А - "Вчера я растворил темницу воздушной пленницы моей"? Надо обязательно знать, как можно! Теперь сам будешь, на практике. В небо гляди, как она запоет, улетая. Пускай!..

Я до того рад, что даже не вижу птичку, - серенькое и тепленькое у меня в руках. Я разжимаю пальцы и слышу - пырхх... - но ничего не вижу. Вторую я уже вижу, на воробья похожа. Я даже ее целую и слышу, как пахнет курочкой. И вот, она упорхнула вкось, вымахнула к сараю, села... - и нет ее! Мне дают и еще, еще. Это такая радость! Пускают и отец, и Горкин. А Солодовкин все еще достаёт под коленкором. Старый кучер Антип подходит, и ему дают выпустить. В сторонке Денис покуривает трубку и сплевывает в лужу. Отец зовет: "иди, садовая голова!" Денис подскакивает, берет птичку, как камушек, и запускает в небо, совсем необыкновенно. Въезжает наша новая пролетка, вылезают наши и тоже выпускают. Проходит Василь-Василич, очень парадный, в сияющих сапогах - в калошах, грызет подсолнушки. Достает серебряный гривенник и дает Солодовкину - "ну-ка, продай для воли!". Солодовкин швыряет гривенник, говорит: "для общего удовольствия пускай!" Василь-Василич по-своему пускает - из пригоршни.

- Все. Одни теперь тенора остались, - говорит Солодовкин, - пойдем к тебе чай пить с пирогами. Господина Усатова посмотрим.

Какого - "господина Усатова"? Отец говорит, что есть такой в театре певец. Усатов, как соловей. Кричат на крыше. Это Горкин. Он машет шестиком с тряпкой и кричит - шиш!.. шиш!.. Гоняет голубков, я знаю. С осени не гонял. Мы останавливаемся и смотрим. Белая стая забирает выше, делает круги шире... вертится турманок. Это - чистяки Горкина, его "слабость". Где-то он их меняет, прикупает и в свободное время любит возиться на чердаке, где голубятня. Часто зовет меня, - как праздник! У него есть "монашек", "галочка", "шилохвостый", "козырные", "дутики", "путы-ноги", "турманок", "паленый", "бронзовые", "трубачи", - всего и не упомнишь, но он хорошо всех знает. Сегодня радостный день, и он выпускает голубков - "по воле". Мы глядим, или, пожалуй, слышим, как "галочка-то забирает", как "турманок винтится". От стаи - белый, снежистый блеск, когда она начинает "накрываться" или "идти вертушкой". Нам объясняет Солодовкин. Он кричит Горкину - "галочку подопри, а то накроют!" Горкин кричит пронзительно, прыгает по крыше, как по земле. Отец удерживает - старик, сорвешься!". Я вижу и Василь-Василича на крыше, и Дениса, и кучера Гаврилу, который бросил распрягать лошадь в ползет по пожарной лестнице. Кричат - "с Конной пустили стаю, пушкинские-мясниковы накроют "галочку"!" - "И с Якиманки выпущены, Оконишников сам взялся, держись, Горкин!" Горкин едва уж машет. Василь-Василич хватает у него гонялку и так наяривает, что стая опять взмывает, забирает над "галочкой", турманок валится на нее, "головку ей крутит лихо", и "галочка" опять в стае - "освоилась". Мясникова стая пролетает на стороне - "утерлась"! Горкин грозит кулаком куда-то, начинает вытирать лысину. Поблескивая, стайка садится ниже, завинчивая полет. Горкин, я вижу, крестится: рад, что прибилась "галочка". Все чистяки на крыше, сидят рядком. Горкин цапается за гребешки, сползает задом.

- Дурак старый... голову потерял, убьешься! - кричит отец.

- ..."Га:лочкаааа"... - слышится мне невнятно. - ...нет другой... турманишка... себя не помнит... сменяю подлеца!..

Лужи и слуховые окна пускают зайчиков: кажется, что и солнце играет с нами, веселое, .как на Пасху. Такая и Пасха будет!

Пахнет рыбными пирогами с луком. Кулебяка с вязигой - называется "благовещенская", на четыре угла: с грибами, с семгой, с налимьей печенкой и с судачьей икрой, под рисом, - положена к обеду, а пока - первые пироги. Звенят вперебойку канарейки, нащелкивает скворец, но соловьи что-то не распеваются, - может быть, перекормлены? И "Усатов" не хочет петь: "стыдится, пока не обвисится". Юркий и востроносый Солодовкин, похожий на синичку, - так говорит отец, - пьет чай вприкуску, с миндальным молоком и пирогами, и все говорит о соловьях. У него их за сотню, по всем трактирам первой руки. висят "на прослух" гостям и могут на всякое коленце. Наезжают из Санкт-Петербурга даже, всякие - и поставленные, и графы, и... Зовут в Санкт-Петербург к министрам, да туда надобно в сюртуке-параде... А, не стоит!

- Желают господа слушать настоящего соловья, есть и с пятнадцатью коленцами... найдем и "глухариную уркотню", пожалуйте в Москву, к Солодовкину! А в Питере я всех охотников знаю - плень-плень да трень-трень, да фитьюканье, а россыпи тонкой или там перещелка и не проси. Четыре медали за моих да аттестаты. А у Бакастова в Таганке висит мой полноголосый, протодьяконом его кличут... так - скажешь - с ворону будет, а ме-ленький, чисто кенарь. Охота моя, а барышей нет. А "Усатов", как Спасские часы, без пробоя. Вешайте со скворцами - не развратится. Сурьезный соловей сразу нипочем не распоется, знайте это за правило, как равно хорошая собака.

Отец говорит ему, что жавороночек-то... запел! Солодовкин делает в себя, глухо, - ага! - но нисколько не удивляется и крепко прикусывает сахар. Отец вынимает за проспор, подвигает к Солодовкину беленькую бумажку, но тот, не глядя, отодвигает: "товар по цене, цена - по слову". До Николы бы не запел, деньги назад бы отдал, а жавороночка на волю выпустил, как из училища выгоняют, - только бы и всего. Потом показывает на дудочках, как поет самонастоящий жаворонок. И вот, мы слышим - звонко журчит из кабинета, будто звенят по стеклышкам. Все сидят очень тихо. Солодовкин слушает на руке, глаза у него закрыты. Канарейки мешают только...

Вечер золотистый, тихий. Небо до того чистое, зеленовато-голубое, - самое Богородичкино небо. Отец с Горкиным и Василь-Василичем объезжали Москва-реку: порядок, везде - на месте. Мы только что вернулись из-под Новинского, где большой птичий рынок, купили белочку в колесе и чучелок. Вечернее солнце золотом заливает залу, и канарейки в столовой льются на все лады. Но соловьи что-то не распелись. Светлое Благовещенье отходит. Скоро и ужинать. Отец отдыхает в кабинете, я слоняюсь у белочки, кормлю орешками. В форточку у ворот слышно, как кто-то влетает вскачь. Кричат, бегут... Кричит Горкин, как дребезжит: "робят подымай-буди!" - "Топорики забирай!" - кричат голоса в рабочей. - "Срезало все, как ось!" В зал вбегает на цыпочках Василь-Василич, в красной рубахе без пояска, шипит: "не спят папашенъка?" Выбегает отец, в халате, взъерошенный, глаза навыкат, кричит небывалым голосом - "Черти!.. седлать Кавказку! всех забирай, что есть... сейчас выйду!.." Василь-Василич грохает с лестницы. На дворе крик стоит. Отец кричит в форточку из кабинета - "эй, запрягать полки, грузить еще якорей, канатов!" Из кабинета выскакивает испуганный, весь в грязи, водолив Аксен, только что прискакавший, бежит вместо коридора в залу, а за ним комья глины; - "Куда тебя понесло, черта?!" - кричит выбегающий отец, хватает Аксена за ворот, и оба бегут по лестнице. На отце высокие сапоги, кургузка, круглая шапочка, револьвер и плетка. Из верхних сеней я вижу, как бежит Горкин, на бегу надевая полушубок, стоят толпою рабочие, многие босиком; поужинали только, спать собирались лечь.

И отец проскакал за ворота.