или, напротив, из страха перед наказанием. Иногда мы наблюдаем случаи «не­мотивированной» лжи. Вроде бы человек лжет чисто из «любви к искусству». Тем не менее впечатление это обманчиво. Если разобраться как следует, то становится видно, что ложью мы всегда так или иначе преследуем какую-то цель. Просто не всегда цель эта очевидна.

Нередко мы считаем совершенно естествен­ным лгать и скрывать что-то от окружающих. Так, например, подростки, даже честные и прав­дивые с друзьями мальчики и девочки, считают вранье родителям или учителям абсолютной нор­мой и совершенно не переживают по поводу подобных обманов. Впрочем, вранье детей роди­телям — пример очевидный. И все взрослые люди знают, что это плохо. А сколь часты ситуа­ции наоборот — когда родители врут детям, по пустякам и не только. Вот обыденный пример: мама смотрит телевизор, ребенок спрашивает, когда она придет к нему. «Через 15 минут», — не задумываясь, отвечает мама, прекрасно зная, что фильм закончится минимум через час.

Опоздав на полчаса на работу, мы на автома­те выпаливаем, что автобуса долго ждали, бу­дильник не прозвонил или что-нибудь в этом роде, даже не задумываясь о том, правду сказали или нет. Разговаривая по телефону с неприят­ным человеком, точно так же, не задумываясь, ссылаемся на несуществующие дела, чтобы за­кончить разговор. Отказываясь одолжить день­ги, объясняем, что нет ни копейки, хотя только что получили зарплату.

Такая вот автоматическая ложь переполняет всю нашу жизнь. Мы не каемся в ней на испове­дях, мы вообще не замечаем ее. Казалось бы, мы не всегда получаем от нее какую-то выгоду. Но это не так. Отвечая по телефону неприятному человеку: «Я занят», мы тем самым избавляем себя от скучного собеседника и в то же время остаемся в его глазах хорошим человеком. Мы говорим, что врем, дабы его не обидеть. Но это тоже не так. Потому что, если бы мы заботились о нем, то уделили бы ему больше внимания, а не искали способов от него отвязаться.

Есть и другой вид лжи, более скрытый, когда мы и сами почти верим в правдивость сказанного.

Так, если взять любую ситуацию в пересказе двух людей, то, как бы ни стремились они к правдивости рассказа, тем не менее, в повество­ваниях их обязательно обнаружатся некоторые различия. И дело здесь не в забывчивости, а в так называемом индивидуальном взгляде. Этот са­мый индивидуальный взгляд сводится в основном к стремлению выставить себя в более выгодном свете, чем окружающих. Бывают, конечно, ред­кие моменты откровенных рассказов, когда мы начинаем во всем себя обвинять, но значительно чаще мы стремимся оправдать все свои поступ­ки, приукрасить намерения и смягчить непри­глядные слова и жесты.

Мы редко называем подобные рассказы лжи­выми, скорее — преувеличенными, приукра­шенными, неточными. А в то же время стремле­ние к самооправданию тоже разновидность лжи. И нередко ложь эта настолько всасывается нам в кровь, настолько пронизывает все существо, что мы даже перестаем замечать, как велика разни­ца между подлинным событием и нашим расска­зом о нем. А рассказав свою историю разу по десятому, мы уже и сами начинаем верить в ее правдивость.

Впрочем, произнесение «правды» в обыден­ном смысле слова тоже не всегда хорошо. Грань между правдой и неправдой совсем не так оче­видна, как кажется.

Так, например, ложь, служащая для прими­рения, — это не ложь вовсе, но как раз истина. Священник Александр Ельчанинов, приводя в пример рассказ о келейнике, ложью примирив­шем поссорившихся старцев, и совет отца Иоан­на Кронштадтского «не только не передавать дурных отзывов, но передавать лучше несущес­твующие хорошие», заключает: «Наши дрязги, ссоры, злоба — это «не-сущее», хотя оно как-то существует, в то время как выдуманное доброе более реально, хотя оно и выдумано».

Д. и Н., два близких друга, поссорились. У Д. был день рождения, и он, несмотря на ссору, приглашает Н., но тот отказывается, ссы­лаясь на дела. Некто третий, пытаясь их прими­рить, говорит Н., что Д. очень расстроен отка­зом (хотя Д. выказал скорее, злость), а Д. со­общает, что Н. очень хотел пойти к нему на день рождения и огорчен своей занятостью в этот день (разумеется, и это неправда). В про­цессе примирительной операции посредник, придумавший «ложь во спасение», вдруг очень отчетливо осознал, что все произнесенные им «придуманные» слова — это самая настоящая правда, так как за внешней злостью поссорив­шиеся Д. и Н. действительно скрывали свои переживания.

Вообще, правда, истина не может спо­собствовать разжиганию злобы, не может про­воцировать человека на дурные поступки. Гово­рить правду, не утаивать правды вовсе не значит прибегать к другу с воплями: «Твоя жена тебе изменяет» — или с гордостью сообщать непри­ятному человеку: «Ты глуп, уродлив и вообще последний мерзавец».

Ложь как стремление искажать истину вы­ражается во многих других грехах. Одно из наи­более распространенных проявлений лжи — это лицемерие. Этот грех, ненавидимый всеми в своих крайних проявлениях, в более слабой фор­ме присущ очень многим. Ведь все мы ведем себя дома не так, как на работе, на работе — не так, как в компании друзей, Притом считаем подоб­ную множественность личин совершенно нор­мальной и даже гордимся своей способностью подстраиваться под любое общество.

Очень часто лицемерие называют вежли­востью. Действительно, что лучше: улыбаться неприятному человеку (и тихо про себя его нена­видеть) или прямо, всем своим видом показывать свою неприязнь? На этот вопрос можно ответить только: «Оба варианта хуже». Потому что ис­пытывать к человеку неприязнь уже грех. И как бы это зло ни выражалось, чем бы ни усугубля­лось — лицемерием или грубостью, все равно будет плохо. Впрочем, нельзя считать лицеме­рием искренние попытки начать относиться к человеку лучше.