Причиною первого восхождения в Иерусалим служил, по его словам, Петр и свидание с ним, а причиною второго — откровение Духа.

«И предложил там, и особо знаменитейшим, благовествование, проповедуемое мною язычникам, не напрасно ли я подвизаюсь или подвизался» (И предложих им благовествование, еже проповедую во языцех, наедине же мнимым, да не како вотще теку, или текох) (ст. 2).

Впрочем, хотя это и непонятнее первого, как я сказал, но оно может дать нам объяснение и того. Ведь если бы он и по собственному побуждению ходил, то и в таком случае трудно объяснить его поступок, потому что невозможно допустить, чтобы эта блаженная душа впала в такое безрассудство, а он сам говорит: «И потому я бегу не так, как на неверное, бьюсь не так, чтобы только бить воздух» (тако теку, не яко безвестно, тако подвизаюся, не яко воздух бияй) (1 Кор. 9:26). Итак, если (ты бежишь) не на неверное, то как же говоришь: «не напрасно ли я подвизаюсь или подвизался» (да не како вотще теку, или текох)? Отсюда ясно, что если бы он ходил и без откровения, то и тогда поступил бы так, как свойственно только неразумным; только тогда сделанное им не так было бы неуместно; когда же и благодать Духа влечет его, то кто уже осмелится подозревать его в чем–нибудь подобном? Поэтому–то он и присовокупил: «по откровению», чтобы ты прежде разрешения вопроса не осудил его в неразумии, зная, что сделанное им было не человеческим делом, но делом божественного промысла, предустраивающего и настоящее, и будущее. Итак, какая же причина этого путешествия его? Подобно тому как тогда, когда он в первый раз приходил из Антиохии в Иерусалим, он приходил не для себя, — потому что он сам ясно знал, что без всякого изменения должно следовать учению Христа, но для того, чтобы примирить между собою препирающихся, — точно так же и ныне он ходил не потому, что имел нужду узнать, не напрасно ли он подвизался, но для того чтобы вполне убедить тех, которые обвиняли его. Так как последние были более высокого мнения о Петре и Иоанне и думали, что он не согласуется с ними, так как проповедовал Евангелие без обрезания, а те допускали таковое, и так как они думали, что в этом случае он поступает против закона и напрасно подвизается, то он и говорит поэтому: «Я ходил и сообщил им благовествование не для того, чтобы самому научиться чему–нибудь от них, — о чем яснее говорит ниже, — но для того, чтобы вразумить тех, которые подозревали это, что я не напрасно подвизаюсь». А Дух, предвидя это состязание, и расположил его идти (в Иерусалим) и сообщить там свое учение. Вот почему он и говорит: «ходил по откровению», и взял с собою Варнаву и Тита, чтобы они был свидетелями его проповеди.

«И предложил там, и особо знаменитейшим, благовествование, проповедуемое мною язычникам», — т. е. без обрезания (И предложих им благовествование, еже проповедую во языцех наедине же мнимым). Что значит — «особо» (наедине)? Ведь кто желает исправить общие догматы, тот не наедине, но пред всеми излагает их. Но не так поступил Павел, так как он желал не научиться чему–нибудь или исправить, но отнять повод к обману у тех, которые хотели обмануть других. Так как в Иерусалиме все соблазнялись, если кто допускал отступление от закона и возбранял употреблять обрезание, — вот почему (Иаков) и сказал: «Видишь, брат, сколько тысяч уверовавших Иудеев, и все они… о тебе наслышались, что ты всех… учишь отступлению от Моисея?» (видиши ли, брате, колико тем веровавших, и все они… увестишася о тебе, яко отступлению от закона учиши) (Деян. 21:20, 21). Так как, повторяю, соблазнялись, то он и не решился придти открыто и изложить пред всеми свою проповедь, но предложил «особо знаменитейшим» (наедине мнимым), при Варнаве и Тите, чтобы они были достоверными свидетелями пред обвинителями его, что и апостолы не нашли противною проповедь его, но напротив, подтвердили ее. Когда же говорит: «знаменитейшим» (мнимым), то говорит это не для того, чтобы лишить их принадлежащего им достоинства, так как и о себе говорит: «думаю, и я имею Духа Божия» (мнюся бо и аз Духа Божия имети) (1 Кор. 7:40), что означает просто умеряющего свое достоинство человека, а не отрицающего в себе то, что имеет точно так же и здесь: говоря — «знаменитейшим» (мнимым), говорит это по общему о них мнению и своему.

«Но они и Тита, бывшего со мною, хотя и Еллина, не принуждали обрезаться» (Но ни Тит иже со мною, Еллин сый, нужден бысть обрезатися) (ст. 3). Что значит — «хотя и Еллина» (Еллин сый)? Значит — «(Тит) был из эллинов и необрезанный». «Не только я, — говорит, — так проповедовал, но и Тит поступал точно так же, и апостолы не принуждали его, необрезанного, обрезываться». Это служило самым верным доказательством, что апостолы не осуждали учения Павла или его дел. А что еще более важно — было доказательством того, что и тогда, когда противники, узнавши об этом, настаивали на обрезании, они не могли принудить апостолов приказать сделать это, — на что именно он и указывал словами: «вкравшимся лжебратиям» (и за пришедшую лжебратию) (ст. 4). Кто же эти лжебратия? Это требует здесь немалого исследования. Ведь если апостолы допускали здесь обрезание, то почему ты называешь лжебратиями тех, которые согласно со мнением апостолов и сами приказывали делать это? Во–первых, потому, что не одно и то же — требовать что–нибудь делать, и допускать делаемое. В самом деле, кто приказывает, тот настаивает на этом как на необходимом и важном, а кто хотя не требует сам, но не возбраняет желающему, тот допускает известное действие, не как необходимо должное, но по особенному какому–нибудь соображению. Скажу, например: Павел писал коринфянам и повелевал женам и мужам опять жить вместе (1 Кор. 7:5).

2. Но чтобы ты не подумал, что он налагает на них закон этими словами, он прибавил: «Впрочем, это сказано мною как позволение, а не как повеление» (сие еже глаголю по совету, а не по повелению) (1 Кор. 7:6), потому что это означало не решительный приговор его, но снисхождение к их невоздержанию. Поэтому и говорит: «чрез невоздержание ваше» (ст. 5). Если же ты желаешь знать мнение Павла об этом, то послушай, что он говорит: «желаю, чтобы все люди были, как и я» (хощу, да вси человецы будут, якоже и аз), — в воздержании (ст. 7). Точно так же и здесь — апостолы допускали обрезание не как защитники закона, но по снисхождению к немощи иудеев. Действительно, если бы они защищали закон, то не стали бы проповедовать иудеям так, а язычникам иначе; и если что необходимо было делать по закону Христову неверным, то очевидно, что это же нужно было делать и всем верным. Если же они постановили законом не отягощать этим (обрезанием) язычников, то показали тем, что и иудеям они дозволяли его только по снисхождению.

Но лжебратия делали это не по такому побуждению, а для того, чтобы отторгнуть верующих от благодати и снова подчинить их под иго рабства. Это — первое различие, полагающее великое расстояние между апостолами и лжебратиями. Второе же то, что апостолы делали это в Иудее, где и закон еще имел силу, а лжебратия делали это повсюду, так как хотели поработить и всех галатов. Отсюда ясно, что это делалось не для созидания, но для совершенного разрушения. И притом, с иным намерением допускали это апостолы, и с иным принуждали к тому лжебратия.

«Скрытно приходившим подсмотреть за нашею свободою, которую мы имеем во Христе Иисусе» (Иже привнидоша соглядати свободы нашея, юже имамы о Христе Иисусе). Видишь ли, как названием соглядатаев он выразил неприязнь их? Действительно, соглядатаи входят только для того, чтобы, разузнавши дела противников, приготовить себе удобнейшие средства к поражению и уничтожению их; так же поступали тогда и лжебратия, желая подчинить галатов ветхозаветному рабству. Таким образом, и отсюда ясно, что намерение апостолов и лжебратий было не одно и то же, но, напротив, совершенно противоположно. Первые допускали снисхождение для того, чтобы мало–помалу вывести из рабства; последние же устанавливали это, чтобы подвергнуть еще большему рабству. Поэтому они тщательно подсматривали и наблюдали, кто был обрезан, — как и Павел, указывая на это, сказал: «приходившим подсмотреть за нашею свободою» (привнидоша соглядати свободы нашея), обнаруживая коварство их не только названием соглядатаев, но и тем, что они приходили тайно и скрытным образом.

«…Мы ни на час не уступили и не покорились» (Имже ни чему повинухомся в покорение) (ст. 5). Заметь высоту и выразительность этих слов. Не сказал — «послушали» (в слове), но — «покорились» (в покорение), потому что те делали это не для того, чтобы научить чему–нибудь полезному, но чтобы подчинить и поработить себе. «Поэтому, — говорит, — апостолам мы уступили, а тем — нет».

«…Дабы истина благовествования сохранилась у вас» (Да истина благовестия пребудет в вас). «Чтобы то, — говорит, — чему мы учили словами, подтвердить делами, а именно, что древнее прошло и стало все новое, что кто во Христе, [тот] новая тварь (аще кто во Христе, нова тварь) (2 Кор. 5:17) и что обрезывающимся не будет никакой пользы от Христа (Гал. 5:2 и 6:15). Утверждая эту истину, мы ни на час не уступили (им)». Но так как против него сейчас же говорили поступки апостолов, и поэтому некоторые естественно могли сказать: «как же они повелевают это?» — то смотри, как мудро решает он это возражение. Он не указывает истинной причины, именно — что апостолы делали это по снисхождению и по особому соображению, так как это могло бы повредить слушателям. Ведь не нужно знать причины действия тем, которые благодаря ему имеют получить какую–нибудь пользу, потому что если откроется причина того, что делается, то все разрушится. Поэтому только тот, кто делает, должен знать причину действия, те же, для которых готовится польза чрез это, не должны знать этой причины. А чтобы сделать более понятным то, что я говорю, я представлю пример из этого же самого предмета. Сам этот блаженный Павел, отменяющий обрезание, когда хотел послать Тимофея учителем к иудеям, сначала обрезал его, и тогда уже послал (Деян. 16:3).

Это сделал он для того, чтобы слушатели имели более доверия к Тимофею, и он пришел к ним обрезанный, чтобы уничтожить обрезание. И сам он, а также и Тимофей, знал причину этого дела, но ученикам не сказал. Действительно, если бы они узнали, что он обрезался для того, чтобы уничтожить обрезание, то совершенно не стали бы слушать его проповеди, и погибла бы вся польза, а теперь неведение принесло им величайшую пользу. Полагая, конечно, что он сделал это, как хранитель закона, они благосклонно и охотно принимали и его и его учение. А принимая мало–помалу его учение и утверждаясь в нем, они оставили древнее, чего не случилось бы, если бы они в самом начале узнали причину. В самом деле, если бы они узнали это, то стали бы отвращаться от него, а отвращаясь, не стали бы слушать, не слушая же, остались бы в прежнем заблуждении. А чтобы не случилось последнего, он и не открыл причины. Вот почему и здесь он не открывает причины такого действия, но другим путем ведет свое слово, говоря так: «И в знаменитых чем–либо, какими бы ни были они когда–либо, для меня нет ничего особенного: Бог не взирает на лице человека» (от мнящихся же быти что, якови некогда беша, ничтоже ми разнствует: лица Бог человеча не приемлет) (ст. 6). Здесь он не только не защищает апостолов, но и сильно говорит против этих святых, чтобы доставить пользу немощным. Слова же его имеют такое значение: «Если они и допускают обрезание, то они же дадут и ответ Богу. Ведь Бог, за то только, что они почитаются великими и верховными, не уважит лица их». Впрочем, он сказал не так откровенно, но с осторожностью. В самом деле, он не сказал: «Если они повреждают проповедь и проповедуют не так, как заповедано, то дадут ответ на последнем суде и понесут тяжкое наказание»; ничего подобного не сказал он, но, кажется, гораздо почтительнее касается их, говоря так: «И в знаменитых чем–либо, какими бы ни были они когда–либо» (от мнящихся же быти что, якови некогда беша). И не сказал: «каковы они теперь», но — «были» (беша), показывая этим, что и они перестали после так проповедовать, когда повсюду воссиял свет проповеди. Словами же: «какими бы ни были они когда–либо» (якови некогда беша), говорит: «Если они так проповедовали, то сами дадут ответ. И не пред людьми, но пред Богом они дадут ответ».

3. Говорил же он это не потому, чтобы сомневался в них или не знал их намерений, но, как я сказал, потому, что считал более полезным так вести свое слово. Потом, чтобы не подумали, что он держится противного пути, обвиняя их, и тем не подать повода к разделению, он тотчас исправил свою речь, сказав: «И знаменитые не возложили на меня ничего более» (мне мнимии ничтоже привозложиша). Что же это значит? «Что говорите вы, того, — говорит он, — я не знаю; а, между тем, достоверно знаю то, что они не противоречили мне, напротив, были единомышленны и согласны со мною», — ведь это именно показывает он словами: «подали мне руку общения» (десницы даша) (ст. 9). Но пока он не говорит этого, а говорит только, что они ничему не учили его, ничего не поправляли и ничего не прибавили к тому, что он знал. «И знаменитые, — говорит он, — не возложили на меня ничего более» (Мне бо мнимии ничтоже привозложиша). Это значит: «Узнавши мое учение, они ничего не прибавили к нему, ничего не исправили, и это несмотря на то, что они знали, что я пришел для того, чтобы сообщить им мое учение, притом пришел по откровению Духа, чтобы сообщить это, и привел с собою необрезанного Тита; но они ни мне ничего не сказали большего того, что я знал, ни Тита не обрезали».

«Напротив того…» (Но сопротивное) (ст. 7). Что же значит — «напротив того» (сопротивное)? Некоторые думают, что этим он хотел сказать, что (апостолы) не только ничему не научили его, но еще и сами научились от него; но я не скажу этого. В самом деле, чему бы еще они стали учиться у него? Ведь каждый из них был совершен. Итак, не это хочет сказать он словом «напротив того» (сопротивное), но то, что они не только не укоряли его, а напротив, были так далеки от порицаний, что еще и одобрили его, потому что противоположное порицанию есть одобрение. Но против этого некоторые могли сейчас же сказать: «Если они одобрили, то почему в таком случае не отменили обрезание? Ведь если одобрили, то надлежало отменить его». Но сказать, что отменили, он считал слишком нескромным, и думал, что этим он возбудит открытую борьбу против (апостольского) исповедания. С другой стороны, он видел, что открыто признать, что необходимо допускать обрезание — значит встретить другое возражение. «Если они одобрили твою проповедь, — сказали бы тогда, — а сами допускали обрезание, то в таком случае они сами противоречили себе». Как же разрешить это затруднение? Он мог, конечно, сказать, что (апостолы) сделали это (дозволили обрезание) по снисхождению к иудеям; но, сказав это, он поколебал бы все основание их мудрого устроения. Вот почему он и не говорит этого, но оставляет это под сомнением и нерешенным, сказав только: «И в знаменитых чем–либо… для меня нет ничего особенного» (от мнящихся же быти что, ничтоже ми разнствует), как бы говоря тем: «я не осуждаю и не оговариваю этих святых; они сами знают, что делали, так как должны дать ответ Богу; предмет же моей заботы — доказать только то, что они не отвергали моего учения, и не поправляли его, и не прибавили к нему ничего, как будто бы в нем чего–нибудь не доставало, но напротив, одобрили его и подтвердили своим согласием, и свидетелями этого я имею Тита и Варнаву». Поэтому он и говорит далее: «увидев, что мне вверено благовестие для необрезанных, как Петру для обрезанных» (уразумевше, яко уверено ми бысть благовестие необрезания, якоже Петру обрезания), разумея под обрезанием и необрезанием не самое дело, но народы, различающиеся этим между собою. Действительно, далее он и говорит: «ибо Содействовавший Петру в апостольстве у обрезанных содействовал и мне у язычников» (ибо споспешествовавый Петру в послание обрезания, споспешествова и мне во языки) (ст. 8). Итак, подобно тому, как необрезанием он называет язычников, так обрезанием — иудеев. При этом показывает, что он имеет равную честь (с апостолами) и сравнивает себя не с кем–нибудь другим из них, но с первоверховным, показывая этим, что каждый из них получил равное достоинство. Представив же доказательство своего единомыслия (с апостолами), он уже смело и свободно продолжает свою беседу и не останавливается уже только на одних апостолах, но возводит слово свое даже до Христа и благодати (апостольства), данной ему Христом, называя свидетелями этого самих апостолов, и говорит: «о благодати, данной мне, Иаков и Кифа и Иоанн, почитаемые столпами, подали мне и Варнаве руку общения» (познавше благодать Господа, данную ми, Иаков и Кифа, и Иоанн, мнимии столпи быти, десницы даша мне и Варнаве общения) (ст. 9). И не сказал: «услышав», но — «узнав» (познавше), т. е. убедившись из самых дел, «подали мне и Варнаве руку общения» (десницы даша мне и Варнаве общения). Видишь ли, как он мало–помалу показал, что его проповедание угодно и Христу, и апостолам? В самом деле, благодать не была бы дана ему и не действовала бы в нем, если бы подобное проповедание не было угодно (Христу). И где ему нужно было сравнивать себя, там он упоминает об одном только Петре, а где надлежало представить свидетельство, там называет троих вместе, и притом с похвалою, говоря: «Иаков и Кифа и Иоанн, почитаемые столпами» (Кифа и Иаков, и Иоанн, мнимии столпи быти). И опять, словом «почитаемые» (мнимии) он не отвергает того, что они действительно были таковы, но приводит мнение и других, и говорит, что «те великие и славные, которых все повсюду превозносят, сами являются свидетелями того, что говорю я, а именно, что это угодно и Христу; что в истине этого они убедились из самых дел и уверились в том из самого опыта. Вот почему они и подали мне руку (общения), и не только мне, но и Варнаве, чтобы нам [идти] к язычникам, а им к обрезанным» (да мы во языки, они же во обрезание).

Какое богатство разума и непререкаемое доказательство согласия! Он показывает, что их учение было согласно с его учением, и его учение было согласно с их учением. Той и другой стороне угодно было то же самое, — чтобы они проповедовали так иудеям, а он так язычникам, а потому и прибавил: «чтобы нам [идти] к язычникам, а им к обрезанным» (да мы во языки, они же во обрезание). Видишь ли, что обрезанием он называет здесь не самое дело, а иудеев? Когда он говорит о самом действии обрезания, то, желая показать его отличие, противопоставляет ему необрезание, например, кода говорит: «Обрезание полезно, если исполняешь закон; а если ты преступник закона, то обрезание твое стало необрезанием» (обрезание пользует, аще закон творити: аще же закона преступник еси, обрезание твое необрезание бысть) (Рим. 2:25); или еще: «не имеет силы ни обрезание, ни необрезание» (ни обрезание что может, ни необрезание) (Гал. 5:6). Когда же он так называет иудеев и хочет обозначить этим словом не самое дело, а народ, то противополагает ему не необрезание, а язычников. Язычникам противопоставляются иудеи, а обрезанию — необрезание, как, например, когда он и выше говорит: «ибо Содействовавший Петру в апостольстве у обрезанных содействовал и мне у язычников» (ибо споспешествовавый Петру в послание обрезания, споспешествова и мне во языки), или еще здесь: «нам [идти] к язычникам, а им к обрезанным» (мы во языки, они же во обрезание), — он разумеет не самое дело, но называет этим словом народ иудейский, противополагая его язычникам.