«Вы, оправдывающие себя законом, остались без Христа, отпали от благодати» (Упразднистеся от Христа, иже законом оправдаетеся, от благодати отпадосте) (ст. 4). Вслед за доказательством он показывает далее и крайнюю опасность их положения. Если прибегающий к закону не может найти в нем спасения, а между тем отпадает от благодати, то что ему остается кроме неизбежного наказания, когда закон не имеет силы, а благодать не принимает его?

2. Усилив таким образом страх их, поколебавши их мысли и указав на угрожающее им кораблекрушение, он затем открывает им близкую к ним пристань благодати, как и повсюду он делает, обещая в ней вернейшее и надежнейшее спасение. Поэтому он далее и говорит: «а мы духом ожидаем и надеемся праведности от веры» (мы бо духом от веры упования правды ждем) (ст. 5). «Мы, — говорит он, — не имеем нужды ни в каких постановлениях закона, так как вера достаточна для того, чтобы сообщить нам Духа, а чрез него оправдание, и, кроме того, многие и великие блага».

«Ибо во Христе Иисусе не имеет силы ни обрезание, ни необрезание, но вера, действующая любовью» (О Христе бо Иисусе ни обрезание что может, ни необрезание, но вера любовию споспешествуема) (ст. 6). Видишь ли, как он обращается к ним уже с большим дерзновением? «Облекшийся во Христа, — говорит, — пусть не заботится об обрезании». Однако, он не сказал, что обрезание вредно; как же, в таком случае, он считает его безразличным? Оно безразлично для тех, которые были обрезаны прежде принятия веры, но не для тех, которые обрезывались уже после принятия веры. Смотри же, как он отверг обрезание, поставив его наряду с необрезанием. Ведь различие делает вера. Так, если кто набирает борцов, то будут ли они кривоносые или курносые, черные или белые, это нисколько не важно в деле выбора, но надобно искать в них только того, чтобы они были сильны и опытны в своем деле. Точно так же и желающему вступить в новый завет нисколько не повредит то, что он не соблюл всех этих телесных обрядов, равно как не принесет никакой пользы и то, если он соблюдет их. Что же значит — «действующая любовью» (любовию споспешествуема)? Этими словами (апостол) сильно уязвляет их, показывая, что это уклонение их от истины произошло оттого, что они не утвердились еще в любви ко Христу, так как здесь потребна не только вера, но и пребывание в любви. Как бы так он сказал: «Если бы вы любили Христа как должно, то вы не уклонились бы к рабству, не оставили бы вашего Искупителя и не оскорбили бы Освободителя». Он указывает здесь вместе и на тех, которые злоумышляли против них, давая понять, что если бы и они имели любовь к ним, то не решились бы сделать этого. Кроме того, этими словами он желает исправить и жизнь их.

«Вы шли хорошо: кто остановил вас, чтобы вы не покорялись истине?» (Течасте добре, кто вам возбрани) (ст. 7). Это — слова не вопрошающего, а недоумевающего и скорбящего, подобно тому, как и выше он сказал: «кто прельстил вас?» (кто вы прельстил есть) (Гал. 3:1).

«Такое убеждение не от Призывающего вас» (Препрение не от призвавшаго вы) (ст. 8). «Призвавший вас не для того призвал, чтобы вы так колебались, не дал вам заповеди жить по–иудейски». Затем, чтобы кто–нибудь не сказал: «Зачем ты так преувеличиваешь дело и представляешь его столь ужасным? Мы соблюли только одну заповедь закона, а ты производишь такой шум», — послушай, как устрашает их, не настоящим их поступком, но имеющими произойти от него последствиями, в следующих словах: «Малая закваска заквашивает все тесто» (мал квас все смешение квасит) (ст. 9). «Так и вас, — говорит, — эта небольшая погрешность, оставленная без исправления, может преодолеть и увлечь совершенно в иудейство, подобно тому как закваска (заквашивает) тесто.

«Я уверен о вас во Христе, что вы не будете мыслить иначе» (Аз надеюся о вас в Господе, но яко ничтоже ино разумети будете) (ст. 10). Не сказал — «не разумеете», но — «не будете разуметь», т. е. «исправитесь». Откуда ты знаешь это? Но он не сказал — «знаю», а — «надеюсь». «Надеюсь на Бога, — говорит он, — и с твердым упованием призываю Его содействие к вашему исправлению». И не просто сказал — «надеюсь о вас», но прибавил — «в Господе». Он везде соединяет обличение с похвалою; как бы так он сказал: «Я знаю моих учеников, знаю удобоисправимость вашу; полагаюсь в этом и на Господа, который не попускает погибнуть даже и самому незначительному человеку, и на вас, которые легко можете возвратиться в прежнее состояние». Но вместе с тем убеждает приложить и собственное старание, так как невозможно получить от Бога ничего, если мы не привнесем ничего со своей стороны.

«…А смущающий вас, кто бы он ни был, понесет на себе осуждение» (Смущаяй же вас, понесет грех, кто бы ни был) (ст. 10). С двух сторон побуждает их к исправлению: и тем, что ободряет их, и тем, что угрожает и предсказывает наказание обольстителям. Но заметь, что он нигде не назвал по имени злоумышленников, чтобы тем не сделать их еще бесстыднее. А смысл его слов такой: «Хотя вы и не будете мыслить иначе, однако это не избавит виновников обольщения от наказания, но они будут осуждены, так как невозможно допустить, чтобы за благочестие одних облегчалась участь других, злонравных. Говорит же это для того, чтобы лжеучители не сделали такого же нападения еще и на других. И не просто сказал — «смущающие», но и усилил выражение, сказав: «кто бы ни был».

«…А что же гонят меня, братия, если я и теперь проповедую обрезание?» (Аз же, братие, аще обрезание еще проповедую, почто еще гоним есмь) (ст. 11). Так как на него возводили клевету, будто он часто соблюдает иудейские обряды и проповедует (необрезание) притворно, то посмотри, как он показал себя чистым (от этой клеветы), призывая в свидетели их самих. «Вы и сами знаете, — говорит он, — что причиною гонений на меня было то, что я повелеваю оставлять закон; а если бы я проповедовал обрезание, то за что бы стали меня преследовать? Ни в чем другом, кроме этого, иудействующие не могут обвинить меня. И если бы я позволял им веровать по отеческим обычаям, то, конечно, ни уверовавшие, ни неуверовавшие не злоумышляли бы против меня, так как ничего из их обычаев не отвергалось бы».

3. Что же? Не проповедовал ли он обрезания? Не обрезал ли Тимофея (Деян. 16)? Обрезал, конечно. Как же, в таком случае, говорит — «не проповедую»? Заметь и здесь его осмотрительность. Он не сказал — «я не совершаю обрезания», но — «не проповедую», т. е., «Не учу так верить, и ты не должен брать моего поступка в утверждение догматов: я действительно обрезал, но не проповедовал обрезания».

«…Тогда соблазн креста прекратился бы» (убо упразднися соблазн креста). Это значит: «Если верно то, что вы говорите, то преграда и вражда, разделяющие нас, уничтожены». Иудеев соблазнял не столько крест, сколько учение не следовать отеческим обычаям. И когда они привели Стефана в синедрион, не говорили, что он почитает Распятого, но что он говорит (хульные слова) на место это и на святой закон (Деян. 6:13). Да и самого Иисуса они обвиняли в том, что он разоряет закон (Ин. 5:16). Вот почему Павел и говорит: «Если мы допускаем обрезание, то прекратилась ваша борьба с нами, — нет более никакой вражды против креста и проповеди; если же нас ежедневно умерщвляют, то почему же нас обвиняют в этом? А на меня за то и возложили руки, что я ввел в храм необрезанного. Неужели же я, — говорит, — настолько неразумен, что, допуская обрезание, решился бы совершенно напрасно и сам подвергнуться такому злу, и подать такой соблазн для креста? Вы и сами видите, что ни за что так не враждуют на нас, как за обрезание. Итак, неужели я был настолько неразумен, чтобы без всякой причины и себя подвергнуть скорби, и других ввести в соблазн?» А назвал он это соблазном креста потому, что и учение о кресте повелевает оставить отеческие обычаи, и что это именно повеление преимущественно и соблазняло иудеев и служило препятствием к принятию креста.

«О, если бы удалены были возмущающие вас!» (О, дабы отсечени были развращающии вас) (ст. 12). Смотри, каким строгим является здесь (апостол) по отношению к обольстителям (галатов). Сначала он упрекал обольщенных, дважды назвав их несмысленными, но после того как достаточно научил и вразумил их, обращается уже к обольстителям. А мы должны и здесь заметить мудрость (апостола). Первых он убеждает и вразумляет, как детей своих, способных еще исправиться, обольстителей же отсекает, как чуждых и неизлечимо больных; на это последнее указывает он, когда говорит: «кто бы он ни был, понесет на себе осуждение» (понесет грех, кто бы ни был), а на первое, когда угрожает им и говорит: «О, если бы удалены были возмущающие вас!» (о, дабы отсечени были развращающии вас). И справедливо сказал — развращающии (αναστατούντες). В самом деле, они принудили их, оставив свое отечество и свободу и небесное родство, искать отечества чуждого и неизвестного, и изгнав их из Иерусалима горнего и свободного, заставили блуждать как пленников и пришельцев. Поэтому–то (апостол) и желает их удаления. Смысл же его слов таков: «Я нисколько не забочусь о них, так как "еретика, после первого и второго вразумления, отвращайся" (еретика человека по первом и втором наказании отрицайся) (Тит. 3:10). Если они хотят, пусть не только обрезываются, но и (все тело свое) изрежут».

Итак, что скажут теперь те, которые осмеливаются сами себя искажать, навлекая тем на себя клятву апостола и осуждая устроение Божие, — споборники манихеев? Но и манихеи только говорят, что тело злокозненно и составлено из злого вещества, а эти самыми делами подают повод к их нелепым толкам, отсекая член, как бы враждебный и злокозненный. В таком случае, скорее надлежало бы выкалывать глаза, так как чрез них входит в душу похоть. Но ни глаз, ни другой какой–либо член не виновны в этом, а виновна одна только злая воля. Если же не можешь воздержаться, то почему не отсекаешь языка за богохульство, рук за хищение, ног за стремление их ко злу, и всего, так сказать, тела? Да и слух, услаждаемый игрою на флейте, часто расслабляет душу, и ноздри при ощущении благовония прельщают сердце и увлекают к удовольствию. Итак, отсечем все — и уши, и руки, и ноздри? Но это — крайнее нечестие и безумие сатанинское. Нужно только исправить беспорядочное стремление души, потому что злой демон, услаждающийся всегда убийствами, мог внушить, что должно истребляет самый орган, как будто бы великий художник сделал ошибку. «Как же бывает, — скажет кто–нибудь, — что от тучности тела возгорается похоть?» Но и тут опять грех души, так как утучнение тела зависит не от тела, а от души. Ведь если она захочет истощить его, то имеет к этому полную возможность. Ты поступаешь подобно тому, кто, видя подкладывающего зажженные дрова и поджигающего ими дом, оставил бы совершенно в стороне поджигателя, и стал бы обвинять огонь за то, что он разгорелся так сильно оттого, что охватил много бревен дома. Но виноват не огонь, а поджигатель. Огонь дан для приготовления пищи, для освещения и для многих других потребностей, а не для того, чтобы жечь дома. Точно так же и пожелание дано для деторождения и сохранения жизни, а не для прелюбодеяния, блуда и распутства; дано для того, чтобы ты был отцом, а не прелюбодеем, чтобы законно находился в общении с женою, а не растлевал ее противозаконным образом, чтобы ты оставил свое семя, а не осквернял чужое. Ведь прелюбодеяние зависит не от естественного пожелания, но противоестественной необузданности, так как пожелание ищет только совокупления, а не такого именно совокупления.

4. Впрочем, это я сказал теперь не без намерения, но приступаю к некоторым состязаниям и предначинаю борьбу против тех, которые называют творение Божие злым и, не обращая внимания на беспечность души, безумно восстают против тела и клевещут на плоть нашу, о которых далее говорит и апостол Павел, обвиняя именно не плоть, а хульные помыслы.

«К свободе призваны вы, братия, только бы свобода ваша не была поводом к [угождению] плоти» (Вы же, братие, на свободу звани бысте: точию да не свобода в вину плоти) (ст. 13). Здесь (апостол), кажется, переходит к нравственной части послания; но в этом послании он допускает некоторую особенность, каковой нет ни в одном из других его посланий. Все другие послания он обыкновенно разделяет на две части, из которых в первой рассуждает о догматах, а в последней излагает правила жизни; между тем как здесь, перешедши к нравственному учению, он после опять присоединяет к нему учение догматическое; и это потому, что нравственное учение опять имеет нужду в догматическом в борьбе с манихеями. Что же значат слова: «только бы свобода ваша не была поводом к [угождению] плоти» (точию да не свобода в вину плоти)? «Христос, — говорит, — освободил нас от ига рабства и предоставил нам свободу на зло, но чтобы пользовались ею, как средством к получению большей награды, восходя к совершеннейшей мудрости». Так как он повсюду называет закон игом рабства, а благодать освободительницей от клятвы закона, то чтобы кто–нибудь не подумал, будто он повелевает оставить закон для того, чтобы можно было жить нам беззаконно, он предупреждает подобное подозрение, говоря: «Не для того (освобождены мы от закона), чтобы жить нам беззаконно, но чтобы стяжать мудрость выше закона, потому что узы закона разрешены. И я говорю это не для того, чтобы нам еще более унизиться, но чтобы более возвыситься. Ведь и блудник, и девственник — оба преступили пределы закона, но не одинаково, а один ниспал в худшее, другой же возвысился к лучшему, один преступил закон, а другой превзошел закон». Итак, Павел говорит следующее: «Христос освободил вас от ига не для того, чтобы вы прыгали и бесились, но, чтобы освобожденные от ярма, текли благоустроеннее». Затем (апостол) указывает и способ, посредством которого легко можно достигнуть этого. Какой же это способ? «Любовью, — говорит, — служите друг другу» (Любовию работайте друг другу). Снова здесь он дает понять, что причиною их заблуждения были честолюбие, несогласие, любоначалие и гордость, так как мать ересей есть страсть властолюбия. И словами «работайте друг другу» он показал, что это зло произошло именно от тщеславия и гордости, а потому представляет и соответственное врачевство. «Так как вы разделились между собою вследствие желания властвовать один над другим, то служите друг другу, и таким образом вы опять соединитесь». Впрочем, он ясно не называет греха, а ясно предлагает только способ исправления, чтобы отсюда уже они узнали и грех свой, — подобно тому, как если бы кто, не говоря (прямо) распутному, что он распутен, стал бы убеждать его быть целомудренным. И действительно, кто любит, как должно, ближнего, тот не откажется служить ему покорнее всякого раба. Как огонь, поднесенный к воску, легко размягчает его, точно так же и теплота любви сильнее огня разрушает всякую гордость и надменность. Вот почему не сказал просто — «любите друг друга», а — «работайте» (служите), указывая этим на высшую степень любви. А чтоб они, освободясь от ига закона, не сделались бесчинными, он возлагает на них другое иго, иго любви, которое хотя и крепче первого, но гораздо легче и приятнее. Потом, изъясняя, в чем состоит благо любви, говорит: «Ибо весь закон в одном слове заключается: люби ближнего твоего, как самого себя» (ибо весь закон в едином словеси исполняется, во еже: возлюбиши ближняго твоего, якоже себе) (ст. 14; Мф. 22; Лев. 19:18). Так как они всячески извращали закон, то он и говорит: «Если ты хочешь исполнить закон, то не обрезывайся, потому что он исполняется не в обрезании, а в любви». Смотри, как он не может забыть своей скорби, но непрестанно возвращается к тому, что причиняет ему эту скорбь, даже и перешедши к нравственному учению.