Итак, дальше Гельвеций говорит:

"Я не хочу брать образцом для моей веры веру кого‑то другого". И он цитирует одного парижского учёного, который примерно в то же время сказал так:"Небо наделило меня душой, способностью суждения, а я возьму и подчиню её суждениям других людей, и они будут руководить мной, в моей душе жить и умирать".

Комментируя это положение – о том, что каждый должен осознавать, во что он верит, писатель спрашивает:"Но можно ли, допустимо ли человеку предпочесть свой собственный разум разуму всей нации?"И приводит цитату из апостола Павла:"Для иудеев это скандал, а для язычников глупость"(ср. 1 Кор 1. 23). Гельвеций даёт очень хорошее толкование этому знакомому нам апостольскому тексту. Получается по нему, что коллективными могут быть только заблуждения, предубеждения и фобии. Наоборот, истина всегда носит личный характер, она каждому из нас открывается особо, и каждый должен сам её осмыслить и пережить в глубинах своего разума и сердца. В противном случае она из истины превращается в безжизненную аксиому.

Итак, истина, пока она не осмыслена тобою изнутри, остаётся чем‑то мёртвым и безжизненным. Именно поэтому в конце концов человек приобретает через свой личный опыт не знаниео Боге, но знание Самого Бога. Кант хорошо говорит по этому поводу:"Религия, основанная на чистой вере, не есть общественное достояние, но каждый те успехи, которые он в ней сделал, может сознавать только для себя самого".

Повторяю: коллективными могут быть только заблуждения, но не истина. Это известно, пожалуй, каждому ребёнку. Он проверяет всё сам, когда учится ходить, открывать двери и т. д., – он не доверяет другим на слово, но проверяет. И школьник, доказывая теорему, не доверяет тому, пусть великому, учёному, кто её сформулировал, но доказывает эту теорему сам и только за это получает пятёрку. Утверждение, что истина глубоко лична, может показаться абсурдным, потому что каждая научная истина, всё, что касается анатомии или физиологии животных, человека, растений, – существует и без нас. Но пока это нами не перепроверено, не пережито, не осмыслено, – это ещё не моё, это что‑то чужое, мёртвое.

Никто не имеет права решать за другого, какими должны быть его личные убеждения. Когда наша религиозность основывается не на личном переживании встречи с Богом, не на личном ощущении того, что всепобеждающая десница Божья касается нас, а лишь на том, что мы причисляем себя к той или иной традиции и принимаем эту традицию как нечто безусловное, тогда религия трансформируется в клерикализм. Что такое клерикализм? Это религиозность, основанная не на личной встрече с Богом, а на признании истин, которые исповедует та или иная христианская конфессия или какая‑то другая религия (может быть и исламский клерикализм, и иудейский), – без личного переосмысления, без прикосновения Божьего и без того, чтобы"горело сердце наше"(ср. Лк 24. 32).

Приведу в пример надпись на дверях храма (её сейчас нет). Там было написано:"Благословляется выключать мобильные телефоны". И вспоминаются слова:"Благословение Господне на вас, Того благодатию и человеколюбием…"и т. д. Ведь что такое благословение? Благословение – это сакраментальный акт, почти таинство. При чём тут мобильный телефон? Надо было написать:"Убедительная просьба выключать мобильные телефоны"или даже проще:"Запрещается пользоваться мобильными телефонами" – и это было бы правильно, может быть, резко, но правильно. Потому что благословение – это дар Бога. Наше сердце принимает его, как драгоценность, и становится живым телом Завета, внутри которого этим благословением пребывает Сам Бог. Я указываю наметившуюся сейчас опасную тенденцию, когда мы испрашиваем благословения на всё что угодно, хоть на то, чтобы гвоздь в стену вбить, тем самым девальвируя великие христианские ценности, превращая их в нечто бытовое.

Довольно распространено выражение"православный образ жизни". На самом деле в нём нет никакого смысла. Можно жить по"Домострою", можно соблюдать все посты, можно не нарушать всё, что касается Десяти заповедей (применительно ко второй их половине, с пятой по десятую, т. е. к тем, которые заповедуют нам отношения друг с другом – не убий, не укради, не прелюбодействуй* и т. д.), с внешней точки зрения можно быть образцом христианина: я не пью, я не курю, я соблюдаю вот эти заповеди, я читаю молитвенное правило… Но если я не пережил встречи с Богом, я ещё не христианин.

Надо сказать, что в прежние времена, при царе, печатались книги и высказывались мнения, которые и сегодня очень часто люди не воспринимают. Вот, например, не так давно Саша Гордон сделал передачу с двумя гебраистами, которые рассуждали о том, как воспринимают Иисуса в иудейской традиции, кто Иисус из Назарета для верующих иудеев. Как только передача прошла в эфир, сразу посыпались письма по e‑mail'у – более ста писем они получили с проклятиями, с оскорблениями, с непечатными словами, с жёсткими определениями, вроде: как ты смел, вонючий жидюга, вторгнуться на наше поле и оскорблять нашего Иисуса. А с другой стороны, есть прекрасная книга Плутцера, которая издана на русском языке и в которой говорится о том, кто такой Иисус с точки зрения иудея. Есть замечательная французская книга, которая называется "Jesus Juif pratiquant", т. е. Иисус как практикующий иудейский верующий; эту книгу написал брат Эфраим из общины Beatitudes (Блаженств), который был у нас в гостях, – это замечательный человек. Иисус начинает свою проповедь и живёт как раз среди тех, кто исповедует иудаизм. И Он не противопоставляет Себя им, Он только говорит, что в этой вере есть что‑то ущербное, когда люди верят не в Бога, а в какие‑то правила. Столкновение Иисуса с фарисеями в том, что они любят правила, а Он говорит им и нам о том, что есть нечто такое, что больше любых правил. (ср. Ин. 9)

Гельвеций, которого я сегодня цитировал, также пишет: язычников ли, ессеев, саддукеев, которые отрицали бессмертие души и даже бытие Божие, порицает Иисус? Нет, это относилось к фарисеям. Современный американский психолог чешского происхождения Станислав Грофф в одной из своих книг вспомнил о своём друге, профессоре религиоведения, который всегда говорил так:"Многое в официальных религиях напоминает вакцинацию. Человек приходит в церковь и получает небольшую прививку, что впоследствии защищает его от реальных вещей. Так, многие люди полагают, что регулярного посещения церкви по воскресеньям, проговаривания молитв и слушания служб достаточно для того, чтобы считаться истинно верующим человеком". Это как раз о евангельских фарисеях сказано. Фарисей получил эту прививку благочестия и считает: всё, он этим уже спасён. Но и мы с вами часто получаем эту прививку и часто испытываем ложное чувство, что спасение у нас уже есть. Грофф хорошо говорит, что ложное чувство того, будто это уже есть, мешает людям отправиться на поиски подлинных духовных открытий, отправиться в путешествие на поиски Бога.

Это выражение – духовное путешествие – одно из ключевых в богословии митрополита Антония [Блума]. Именно это путешествие приводит к встрече с Богом (вот вам ещё одно ключевое у Антония слово – встреча). Опасной и трудной экспедицией когда‑то назвал веру в Бога отец Александр Мень. Так вот, если мы получаем прививку клерикализма, то это мешает нам отправиться в духовное путешествие, мешает начать делать подлинные открытия.

Клерикализм – это служение фетишу. Клерикализм начинается там, где основу и существо служения Богу образуют не принцип жизни в Боге, но правила веры и обряды. Другое дело путь к Богу. Может быть, вы помните, как митрополит Антоний рассказывает о человеке, который пришёл к нему однажды и со слезами сказал:"Покажите мне Бога. Не видав Его, я не могу верить, а без Него жить не могу". Владыка спросил, есть ли в Священном Писании какое‑то место, которое его волнует больше всего, и он сразу ответил:"Да, это текст из 8–й главы Евангелия от Иоанна, где речь идёт о женщине, схваченной во время свидания с любовником". Митрополит предложил ему представить себе: вот он вернулся в день, описанный в Евангелии, и присутствует при том, что совершается."Сядьте, – сказал владыка Антоний, – и подумайте, кто вы в этой сцене". Он подумал и ответил:"Я себя вижу единственным иудеем, который не ушёл, по слову Христову, и побил камнями эту женщину". Тогда митрополит сказал:"Ну, благодарите Бога, что Он не даёт вам с Собой встретиться, потому что вы Его не только видеть не можете – у вас ничего общего с Ним нет". Что же было дальше?"Он ушёл, – говорит митрополит Антоний. – Прошло восемнадцать лет. Я его крестил два года тому назад. Но восемнадцать лет без двух он боролся, искал и наконец встал на место женщины, взятой в прелюбодеянии". Вот какова дорога, ведущая человека к Богу. Порой это трудный, долгий и чудовищно опасный путь, а вовсе не просто религиозная практика, не просто благочестие.

Грофф вспоминает о том, что Карл Густав Юнг считал: основная функция формализованной религии именно в том и заключается, чтобы защитить людей от непосредственного переживания Бога. Помните, как у Достоевского?"Страшно впасть в руки Бога живаго…" – цитирует старец Зосима слова из Послания (Евр 10. 31). И мы очень часто ищем пути защититься от этого. Митрополит Антоний видит и в клерикализме нечто подобное. Он нередко говорит, что главное состоит в том, чтобы Церковь не становилась между человеком и Богом. И тут же добавляет: конечно, Церковь не в мистическом смысле слова, но как обычаи, установления, требования каких‑то священников, обряды и т. д. Вот всё это можно назвать, в отличие от веры, религиозностью. Грофф замечает, что официальные религии, как правило, распространяют представление о Боге как о внешней по отношению к людям силе. А Спиноза хорошо говорит, что Бог действует имманентно, а не трансцендентно, то есть не помимо нас, неизвестно откуда, но из глубин нашего "я".