14 Эта противоположность чаще преодолевается в глубоких переживаниях, чем это принято думать В метафизическом познании всех больших философов снималась противоположность между субъектом и объектом, так было даже у старых рационалистов, напр. у Спинозы и Лейбница.

15 Этим не отрицается глубокая религиозность простого народа, но людям сложным, прошедшим через бездну сомнения, доступна высшая форма религиозности.

[23]

рии, то дано в ней, как конкретность. Во мне свободно открылась истина о Смысле истории и без этой связи с историей открывшееся во мне осталось бы отвлеченностью. Данное же мне откровение в истории было бы чуждо мне, непонятно, факты и слова были бы мертвы и пусты, если бы в себе я не носил того же, если бы не истолковал во мне всего этого Разум 16. И поистине поразительно неразумие тех, которые видят основу религиозной веры в исключительном авторитете текстов и традиций. Логос воплощенный, Слово евангельское, авторитетен для меня не тем, что так сказано в Писании, которому я должен верить, что таков традиционный завет откровения в истории, а потому только, что и в себе я ношу Логос, что и во мне свободно открылась истина о Слове, в котором воплотился смысл мира. Традиционная теория авторитета подменяет истину голым фактом авторитета и в сущности не верит в силу истины, в возможность ее обнаружения. Философия откровения, которая зарождалась в неоплатонической философии, защищалась великими мистиками–философами, и в XIX веке более всего нашла себе выражение у Шеллинга и у Вл. Соловьева 17, имеет двух врагов (если не считать главного врага  — рационалистического позитивизма)  — теорию авторитета в религии, слепого традиционализма, застывшего догматизма, и теорию субъективизма, антиреалистического психологизма, слепой мистики. Этим ложным направлениям, затемняющим сущность религиозного сознания и религиозного откровения, мы противополагаем авторитет Разума, в котором осмысливается свободный мистический опыт, и объективный реализм, в котором преодолевается слепота нашей субъективности. С этой точки зрения решительно отвергается догматизм статический, полагающий, что откровение закончено в мире, что оно дано раз навсегда и его авторитету должно подчиниться, и утверждается догматизм динамический, движение в от-

16 На этой точки зрения уже стоял великий христианский философ  — Иоанн Скот Эригена, средневековый продолжатель неоплатонической философии  [15].

17 Вл Соловьев является то свободным мыслителем, свободным исследователем Разума, то апологетом и традиционалистом, поклоняющимся авторитету веры отцов.

[24]

кровении, творчество религиозное. Догматизм исторического христианства в сущности отрицает дальнейший религиозный процесс в мире, для него прекратилась история религиозного сознания, отрицает религиозную жизнь, так как она невозможна без религиозной свободы, без творчества, без продолжающегося откровения. Все закончилось для старых догматиков и человечество стало на мертвую точку 18. Мы же верим в новые откровения, ждем их и с ними связываем надежды на религиозное возрождение, на религиозный исход из болезненного кризиса. Если для догматиков, поклоняющихся авторитету, все кончилось и нечего уже ждать, то для адогматиков и субъективистов никогда ничего не было, а потому и не будет. Развитие религиозного сознания, религиозных догматов не есть упразднение старых религиозных истин, не есть отмена старых догматов, а их продолжение, пополнение, новое завоевание, предполагающее охранение старого завоевания 19.

В прошлом нам открыты были великие истины, и только потому мы верим, что и в будущем что‑то откроется, но наша эпоха  — мертвая точка религиозной истории, старые религиозные истины, не пожелавшие рождать истин новых, омертвели. Заговорили об авторитете, потому что не пожелали люди свободно принять божественную истину, потребовали подчинения традициям, так как порвалась кровная связь с прошлым. Наступил период субъективизма, уединенного индивидуализма и адогматизма, в лучшем случае слепой мистики, которая всегда есть только переходное состояние. Из этого круга нельзя выйти простой реставрацией старых форм религиозного сознания или легким их подновлением, подогреванием завядших чувств. Ведь почему‑то же износились эти формы, оледенели старые чувства и привели к этому кризису? Ведь не бессмысленная случайность  — неудача христианства в истории? Что‑то новое должно произойти. С новым опытом нужно счи-

18 Вл. Соловьев очень остроумно доказывает, что догматы развиваются, в «книге первой» своей«Истории и будущности христианской теократии» [16].

19 Коренным образом ложна та теория развития, которая начинает все ценное и истинное с сегодняшнего дня, не видит в прошлом благ, отвоеванных для вечности.