III

Прежде всего я бы хотел отвергнуть моралистическое, кантовско–толстовское понимание религии, которое видит в моральности самую сущность человеческой природы, то, что делает человека человеком  — образом и подобием Бога. Огромная масса людей смешивает религиозность с моральностью, видит единственный завет религии в моральном подвиге, измеряет степень религиозности моральностью и людям недостаточно моральным по природе отказывают в праве на религию. Морализация религии основана на совершенно ошибочной психологии и метафизике, на отвлечении морали от целостной полноты человеческой природы и придании этой отвлеченной части какого‑то особенного, исключительного значения. Ошибка морализма очень родственна ошибке рационализма и даже связана с ней. Истинная психология и метафизика человеческой души должна понять человеческую природу в ее органической связанности и подчиненности высшему центру, т. е. признать ее сверхморальной, как и сверх–рациональной, именно сверхморальной, а не имморальной, что было бы ошибкой, подобной иррационализму. Психология, которая видит сущность души глубже всех ее отдельных, оторванных элементов и не принимает части за целое, подготовлена всем развитием этой науки. Органическая психология оправдывает мистику, так как мистика враждебна только психологии, принимающей отвлеченные элементы (ум, волю, чувство, ощущение) за сущность. Природа человеческая не моральна по своей сущности, не моральна по преимуществу, но и не антиморальна, потому что она мистична и органична, потому что основа ее гораздо глубже моральности. Допустима мораль лишь как функция подчиненная, функция высшего мистического орга-

[27]

низма, тогда она  — часть абсолютной правды; мораль самодовлеющая, отвлеченная, слишком человеческая,  — превращается в злое начало, является искушением добродетелью. Ошибка моралистов в религии коренится не только в ложной психологии, но и в ложном учении о грехопадении. Морализирующее религиозное сознание видит в грехопадении «моральный» факт, нарушение морального закона и потому в восстановлении моральности ищет единственного спасения для человечества. Это совсем не религиозная постановка вопроса, слишком ограниченно–человеческая точка зрения. Грехопадение есть религиозно–метафизический, а не моральный факт, оно лежит несоизмеримо глубже моральности, этого производного и частного явления человеческой психики. Грехопадение совершилось в самой глубине мистической стихии мира, это таинственный акт метафизической свободы, разрыв бытия и порабощение его частей, а не нарушение моральной законности. Чисто моральное понимание грехопадения  — слишком человеческое и рациональное, не религиозно и не мистично. Почти смешно было бы отпадение мира от Бога, религиозно–метафизический раскол, таинственный распад бытия назвать безнравственностью, простым нарушением морального закона. Моральных, рационализированных норм вовсе и нет в той первичной мистической стихии, в которой произошла распря между Творцом и творением, в которой тварь восстала на Творца. Эта распря, эта трагедия изначальной свободы преодолевается не человечески слабой моралью, а мистической диалектикой божественной Троичности, явленной во всемирной истории, искуплением мира Спасителем. Мораль, как единственный путь спасения, не есть непременно соединение с Богом, она сама по себе ничего не производит, ничего не изменяет в первооснове бытия и может оказаться безбожной. История мира знает мораль безбожную, поставившую мертвый закон выше живого Бога, мораль, поддерживающую отпадение мира от Бога, обоготворяющую человека. «Моральные» люди часто бывают самыми крайними и страшными безбожниками, не по разуму только, но и по воле своей и по сердцу распинают Бога во имя моральности. Как ужасна моральность книжников и фарисеев, как часто моралисты бывают жестоки и лицемерны!

[28]

Мораль, взятая отвлеченно, оторванная от своего Первоисточника, устанавливает только законный распорядок в этом мире и не возвышается до отношения этого мира к его смыслу, не соединяет еще частей мира с мировым Логосом. Малый разум земли хозяйничает в морализме, а не разум большой. Мораль, как таковая, как особое начало, пытается решить проблему добра и зла, проблему религиозно–метафизическую, независимо от источников добра и зла, независимо от Смысла мира. Очень прегрешил в этом отношении старый Кант и многих отравил, но даже такие люди, как Вл. Соловьев, поддались искушению морализма в религии и часто употребляют неверное словосочетание «религиозно–нравственный».

И почему, например, эстетика хуже морали, менее спасительна, менее определяет собой сущность человека и мира? Ведь можно и грехопадение истолковать эстетически, как разрушение вселенской красоты, как отпадение от эстетической гармонии, в грехе можно видеть уродство, для чего есть большие основания, в красоте путь к спасению, для чего есть примеры и в самом Евангелии. Много говорят о демонической, безбожной эстетике, но, право же, мораль может быть не менее демонической и безбожной. Правда, чисто эстетическое понимание религии могло бы повести к большим непорядкам в жизни, к неустойчивости нашего эмпирического бытия, но это утилитарное соображение, для религии не существующее. Мне даже представляется эстетизм в религии менее опасным, чем морализм, менее принудительным, менее он способен превратиться в антирелигиозное моральное самодовольство. Уж, конечно, Христос гораздо больше приходил для спасения грешного Оскара Уайльда, чем для тех моральных лицемеров, что забрасывали его камнями: Христос посетил Уайльда в тюрьме [17]. Мы очень нуждаемся в эстетическом освежении религиозной жизни, но отвлеченный эстетизм в религии так же ошибочен, как и отвлеченный морализм. Красота и добро в первоисточнике бытия  — едино есть, и только мистический источник санкционирует как красоту, так и добро. Эстетика и мораль для меня совершенно равноценны и одинаково подчинены высшему религиозно-

[29]

му началу. Грехопадение  — факт не моральный и не эстетический, как и не интеллектуальный, а религиозный, распад бытия, в котором повреждена и красота, и добро, и истина. Путь спасения не моральный и не эстетический, а религиозный, которому подчинены и добро, и красота, как части. Путь спасения  — Христос, а не моральный закон и не естественное человеческое совершенство. Спасение человечества есть акт мистически–бытийственный, таинственный акт свободы и любви, сверх–моральной и сверх–рациональной. Этим, конечно, нисколько не отрицаются условные и относительные права морали, которая должна быть подчинена высшему религиозно–метафизическому началу, т. е. утверждается не имморализм, а сверх–морализм,  — религиозная мораль. Мораль есть часть религиозной жизни, неотъемлемая ее часть. Религия, которая не приводила бы к новой морали, к моральному перерождению, была быбезжизненной, ненужной 21.

Моралисты в религии должны были бы остановиться перед тем общепризнанным психологическим фактом, что моральность и религиозность не совпадают: моральные люди часто бывают не религиозны и даже лишены всякого религиозного чувства, религиозные люди, с сильными религиозными переживаниями, иногда бывают недостаточно моральными, слишком часто являются беззаконниками. Более глубокое проникновение в психологию религиозности должно научить нас той истине, что к религии люди приходят не всегда по моральным мотивам и соображениям, что отсутствие вкуса к моральности, ощущение ее пресности, невозможность спасения путем «моральным» часто ведут к пути религиозному, к жажде сверх–человеческого, а «моральная» природа, вкус к моральности иногда закрывают путь религиозный, делают его как бы ненужным, как бы закрывают трагическую глубину бытия. Психологическая основа религиозных исканий и рели-

21 Религия Н. М. Минского, которую он развивает в своей интересной книге «Религия будущего» [18], не имеет никакого отношения к морали, да и вообще к жизни, к истории, а мораль его не имеет отношения к религии, отдана во власть утилитарных критериев. Таким образом получается отвлеченная мораль и отвлеченная религия.