Чисто моральный пафос  — отрицателен, он не творческий, он отрицает зло в себе и в этом отрицании, воздержании от зла, видит добро, добра же положительного не творит. Недостаточно обращают внимания на чисто отрицательный характер нравственности, на ее обуздывающие, ограничивающие, воздерживающие тенденции, и на положительный, творческий характер религии С морализмом связан аскетизм. Аскетизм есть особая религиозная метафизика, враждебная жизни, влюбленная в смерть, путь отрицательный избравшая, от пути положительного отвернувшаяся. Аскетизм  — продукт болезненного дуализма: разрыва между небом и землей, духом и плотью, трансцендентным и имманентным, вечностью и временем, загробной жизнью и жизнью здешней.

В силу исторической ограниченности аскетическое сознание пытается смерть победить смертью же, трагизм жизни  — усилением трагизма, преобразить землю окончательным ее отрицанием, освободить плоть окончательным ее умерщвлением. Аскетизм, столь могущественный в историческом христианстве, подражает не воплощению Бога–Слова и не воскресению Его, спасающему мир, а исключительно смерти Христа, распятию. В сущности для мрачного аскетизма Христос  — менее всего Спаситель, менее всего Победитель смерти, а скорее Учитель умиранья. Слишком часто историческому христианству Христос представлялся не Освобождением и Любовью, не изнутри воспринимался, а все еще казался внешней силой, зовущей к самоистязанию. Только у немногих избранников было интимное отношение к Христу,

[32]

любовная связь с близким существом; в господствующем сознании жил далекий Бог, не столько радующий, сколько пугающий.

Аскетизм последовательный, аскетизм как начало «отвлеченное» [20], превратившееся из средства в цель, а в истории христианства он слишком часто именно таким являлся, должен примириться с неправдой и злом в мире, должен терпеть диавольское насилие, так как в зле этом видит лишний повод для подвига страданья, так как неправдой утоляется жажда самоистязанья. Аскетическая религиозность не имеет в себе сил бороться за освобождение мира, за торжество Царства Божьего и на земле, так как для аскетического сознания свобода и земная правда уменьшат количество поводов к страдальческому подвигу, сделают как бы ненужным самоистязанье. Аскетизм не может обойтись без зла, живет фактом существования зла в мире, злого соблазна, с которым должно бороться; вот почему пафос его в значительной степени нигилистический, буддийский. Аскетизм, пессимистический и враждебный мировой жизни, всегда верит в силу и реальность зла более, чем в силу и реальность добра, находится ближе к черту, чем к Богу. Положительная, творческая религиозная мистика должна вести к ощущенью иллюзорности и ничтожности зла, реальности и могущества Божества.

Забывают, что Христос не сам себя распял, а Его распяло зло этого мира, которое Он пришел победить Хотят, чтобы мы сами себя распинали, от себя предупреждали деятельность зла по отношению к нам. Да, мы должны радостно умереть за религиозную правду, когда зло этого мира станет распинать нас, но не сами себя распинать, не играть роль этого зла по отношению к себе Возлюбить Смысл жизни превыше всего и этой свободной, творческой любовью отсекать все враждебное этому

[33]

Смыслу  — вот единственный праведный аскетизм, заповеданный нам. Подражать Христу должно, а не тем, которые мучили Его и распинали. Христос  — жизнь, торжество жизни над смертью, воплощенье и воскресенье. И мы должны победить смерть жизнью, воплощаться и воплощать Смысл, Логос в себе и во Вселенной, должны завоевывать себе и всей земле воскресенье. Начало смерти не в Христе, как это, увы! слишком часто думало христианство в истории с его панихидным и похоронным пафосом, а в мировом зле. Наша православная панихида  — это какая‑то мистическая влюбленность в сладость смерти, религия смерти, а не жизнь в ней чувствуется. Но сказано: «Бог не есть Бог мертвых, но Бог живых» [21], «предоставь мертвым погребать своих мертвецов» [22]. Голгофа не была ни обожествлением страдания, ни проповедью страдания, как высшего добра, а победой над страданием.

Вселенская жертва Христа освободила от жертвоприношений и отвергла навеки отношение к Богу как к силе, которую нужно умилостивливать. В исторически ограниченных и частичных формах религиозности все еще живет это древнее сознание Божества как далекой, мрачной, почти жестокой силы, которую только кровавыми жертвами можно умилостивить, которое сменяет гнев на милость лишь при условии самоистязания. Древнему, ограниченному сознанию Божество открывалось в аспекте силы, страшной силы, и кровью людей и животных орошали землю, чтобы спастись. В язычестве и Ветхом Завете жажда искупления выражалась в кровавой жертве. Новый Завет любви заменил кровавую жертву бескровной евхаристией. В культе темной силы отразились жестокость и звериность старого человечества. В кострах инквизиции, в религиозных преследованиях, в средневековых истязаниях приносились еще кровавые жертвы Богу–Силе. Но ведь после Христа и Его жертвы Бог не сила уже, а Любовь, не далекий, а близкий, не авторитет, а свобода. «Приидите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас», «Возьмите иго Мое на себя, и научитесь от Меня: ибо Я кроток и смирен сердцем; и найдете покой душам вашим», «ибо иго Мое  — благо, и бремя Мое  — легко» [23]. Вот об этой благости и легкости бремени забыли инкви-

[34]

зиторы всех времен 22. Как бы забыли, что Бог–Сын, кроткий и смиренный сердцем, соединил нас с Отцем нашим. Кровавых человеческих жертв не приносят уже (т. е. почти не приносят, так как все еще казнят людей во имя «добра»), но приносят не менее страшные жертвы, жертвы всем богатством жизни, полнотой личного бытия. Этим бескровным, но страшным жертвам настало время положить религиозный предел и таким пределом может быть только более полное, новое религиозное сознание, которое окончательно узнает Бога, Отца нашего, бесконечно любящего,  — Свобододателя, и отвергнет Бога жестокого, истязающего людей. Кровь жизни победит кровь смерти, таинство евхаристии, приобщение к плоти и крови Христа–Логоса победит жертву самоистязания и истязания других. Христос пришел спасать нас, а не карать, и мы хотим любить Его не страха ради. Благоговение и обожание должно победить страх и подчинение. Бог требует от нас творчества, созидающей свободной любви, а не жертв и страданий. И если я верю во что‑либо безусловно, так это  — в доброту Божью, в любовь Его, и благость к нам, детям Своим, в свободу, которую дает слияние с Ним, и, скорее, готов усомниться в силе Его и всемогуществе, чем приписать Ему жестокость и суровость. Бог жестокий, страшный, Бог–начальство, Бог–авторитет  — это слабость зрения первых дней человечества, запуганность воображения, ограниченное отражение собственной звериности. После грехопадения далеко отошли люди от Бога и пораженность силой Его, ставшей внутренне им чуждой, вылилась в образе страшного бога. Но главная цель религии  — победить всякий страх и обосновать мужественное, отважное отношение к жизни. Для развитого и полного религиозного сознания Бог  — не сила, а смысл, не власть, а любовь, не необходимость, а свобода. Тайна отношения между человеком и Богом  — невыразима и всего менее выразима как