[33]

Смыслу  — вот единственный праведный аскетизм, заповеданный нам. Подражать Христу должно, а не тем, которые мучили Его и распинали. Христос  — жизнь, торжество жизни над смертью, воплощенье и воскресенье. И мы должны победить смерть жизнью, воплощаться и воплощать Смысл, Логос в себе и во Вселенной, должны завоевывать себе и всей земле воскресенье. Начало смерти не в Христе, как это, увы! слишком часто думало христианство в истории с его панихидным и похоронным пафосом, а в мировом зле. Наша православная панихида  — это какая‑то мистическая влюбленность в сладость смерти, религия смерти, а не жизнь в ней чувствуется. Но сказано: «Бог не есть Бог мертвых, но Бог живых» [21], «предоставь мертвым погребать своих мертвецов» [22]. Голгофа не была ни обожествлением страдания, ни проповедью страдания, как высшего добра, а победой над страданием.

Вселенская жертва Христа освободила от жертвоприношений и отвергла навеки отношение к Богу как к силе, которую нужно умилостивливать. В исторически ограниченных и частичных формах религиозности все еще живет это древнее сознание Божества как далекой, мрачной, почти жестокой силы, которую только кровавыми жертвами можно умилостивить, которое сменяет гнев на милость лишь при условии самоистязания. Древнему, ограниченному сознанию Божество открывалось в аспекте силы, страшной силы, и кровью людей и животных орошали землю, чтобы спастись. В язычестве и Ветхом Завете жажда искупления выражалась в кровавой жертве. Новый Завет любви заменил кровавую жертву бескровной евхаристией. В культе темной силы отразились жестокость и звериность старого человечества. В кострах инквизиции, в религиозных преследованиях, в средневековых истязаниях приносились еще кровавые жертвы Богу–Силе. Но ведь после Христа и Его жертвы Бог не сила уже, а Любовь, не далекий, а близкий, не авторитет, а свобода. «Приидите ко Мне все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас», «Возьмите иго Мое на себя, и научитесь от Меня: ибо Я кроток и смирен сердцем; и найдете покой душам вашим», «ибо иго Мое  — благо, и бремя Мое  — легко» [23]. Вот об этой благости и легкости бремени забыли инкви-

[34]

зиторы всех времен 22. Как бы забыли, что Бог–Сын, кроткий и смиренный сердцем, соединил нас с Отцем нашим. Кровавых человеческих жертв не приносят уже (т. е. почти не приносят, так как все еще казнят людей во имя «добра»), но приносят не менее страшные жертвы, жертвы всем богатством жизни, полнотой личного бытия. Этим бескровным, но страшным жертвам настало время положить религиозный предел и таким пределом может быть только более полное, новое религиозное сознание, которое окончательно узнает Бога, Отца нашего, бесконечно любящего,  — Свобододателя, и отвергнет Бога жестокого, истязающего людей. Кровь жизни победит кровь смерти, таинство евхаристии, приобщение к плоти и крови Христа–Логоса победит жертву самоистязания и истязания других. Христос пришел спасать нас, а не карать, и мы хотим любить Его не страха ради. Благоговение и обожание должно победить страх и подчинение. Бог требует от нас творчества, созидающей свободной любви, а не жертв и страданий. И если я верю во что‑либо безусловно, так это  — в доброту Божью, в любовь Его, и благость к нам, детям Своим, в свободу, которую дает слияние с Ним, и, скорее, готов усомниться в силе Его и всемогуществе, чем приписать Ему жестокость и суровость. Бог жестокий, страшный, Бог–начальство, Бог–авторитет  — это слабость зрения первых дней человечества, запуганность воображения, ограниченное отражение собственной звериности. После грехопадения далеко отошли люди от Бога и пораженность силой Его, ставшей внутренне им чуждой, вылилась в образе страшного бога. Но главная цель религии  — победить всякий страх и обосновать мужественное, отважное отношение к жизни. Для развитого и полного религиозного сознания Бог  — не сила, а смысл, не власть, а любовь, не необходимость, а свобода. Тайна отношения между человеком и Богом  — невыразима и всего менее выразима как

34 См брошюру В. Свенцицкого и В. Эрна «Взыскующим Града» [24]. У Свенцицкого и Эрна опять слышатся мотивы религиозного изуверства и религиозного самодовольства Кто уполномочил их судить и отличать? Как мало Христова духа в этой жестокости к грешным, в этих злых обличениях.

[35]

подчинение и устрашение. Приближаясь к Богу, соединяясь с Ним, яосвобождаюсь и радуюсь; отдаляясь от Бога, я порабощаюсь и страдаю. Единение с Богом в радостных таинствах религиозных, а не в моральных упражнениях. Это процесс творческий, свободносозидательный, а не отрицательно–аскетический. Преступление богоотступничества побуждается лишь положительным воссоединением с Волей Божьей, безмерной любовью к Спасителю, припаданием к Его ногам. Средневековый монах, спасая свою душу от мира, отворачиваясь путем аскеза от соблазнов, воздерживаясь от жизни, создавал в своей келье отрицательные, злые образы и мучился ими. Перед христианским аскетом восставал соблазн, напр., злой образ женщины, воплощался для него диавол и все эти отрицательные воплощения создавал он сам. Его религиозный пафос питался образами отрицательными, соблазнами и искушениями, он жить не мог без «злой» плоти, «злой» земли. Люди нашей эпохи все еще отравлены этим дуализмом, этими соблазнами и искушениями и, освободившись от христианской веры, все еще пропитаны христианскими суевериями, нигилизмом исторического христианства. Человечество должно было пройти через аскетизм, в нем была настоящая трагедия. Нельзя отрицать великого, всемирного значения восточной христианской мистики, подвига самоотречения, вольного отказа от самоутверждения у святых и подвижников. В них происходило обожение человека. Но аскетизм исторической церкви жесток и кровожаден, его служители часто проклинают жизнь, оправдывают казни и насилия, кощунственно прикрываясь именем Того, Кто был любовь и свобода и жизнь, жизнь бесконечная. Вот ужас аскетического сознания, вот Немезида старой религиозности.

Но ведь есть иной путь. В положительной религиозной жизни, в творческих порывах воли к Божеству может явиться образ вечной женственности, божественной красоты. Вл. Соловьев наполовину принадлежит старому, аскетическому и морализирующему религиозному сознанию, но есть в нем и много нового, пророческого. Самый поразительный факт его личной жизни  — это его путешествие в Египет, в пустыню, на свидание с «прекрасной дамой», описанное в стихотво-

[36]