Все совместит красота неземная

Чище, сильней, и живей, и полней [26].

Где же Афродита небесная в исторической церкви земной? Медленно идет в мир вечная женственность, побеждающая тленность старой Афродиты мирской [27]. Нет в историческом христианстве «радости домов, и лесов, и морей». Мы ждем этой «радости». Побольше радостных свиданий, побольше творческих сближений с Мировой Душой, в них истинная религиозная жизнь, подлинный мистический опыт. Ужас морально–аскетической религиозности в том, что для нее открыт мистический опыт единения со злом, с чертом, но почти закрыт мистический опыт положительного единения с Божеством. Благодати нет, радости общения со своим Богом, интимности религиозной нет, религиозная жизнь бедна положительным содержанием. История христианства знает великий образ, о котором почаще следовало бы напоминать всем изуверам, образ  — Франциска Ассизского [28], самого совершенного подражателя Христу. Когда являлся Франциск Ассизский  — являлась радость, от него сияние исходило, звери укрощались, с Богом природа сливалась, земля преображалась от появления этого благодатного человека. А вот Савонарола [29], более характерный представитель исторического христианства, внушал ужас, звал к самоистязанию. Великие преступления исторической церкви против свободы, личности, культуры, антихристианская жестокость церкви, вытекают из ложно понятого аскетизма, из ложной религиозной антропологии или полного ее отсутствия. Но за великого

[37]

праведника, «бедняжку Божьего» Франциска, за несколько восточных святых простятся историческому христианству многие грехи.

Скажут: Франциск был аскетом и аскетом крайним, он венчался с невестой своей  — бедностью. Да, но это не тот аскетизм, в котором мы видим язву религиозной жизни, это не отвлеченный аскетизм, превратившийся в цель, не аскетизм самоистязания, мрака и рабства. У Франциска аскетизм все‑таки был подчинен высшему, положительному, творческому началу, он любил свою невесту  — бедность, так как видел ее несметные богатства. Франциск был «бедняжка», но «бедняжка Божий», а не чертов, как иные мрачные аскеты, полюбившие небытие. Он любил природу и зверей, любил радость, проникал в «иные миры» силой любви, а не мукой и истязанием. Во Франциске Ассизском не было этого страшного дуализма, он как бы уже возвышался над историческими формами вероисповедания и далеко опередил созданный им католический орден. Тот же благодатный религиозный дух сказался в раннем христианском ренессансе, в живописи Фра Беато Анжелико, в искусстве радостном и светлом, в религиозном творчестве жизни, полной красоты. Но того религиозного утверждения «плоти» мира, космоса, которого мы ждем, не было еще в истории христианства. Часто пробовали соединить религиозный дух с эмпирической плотью, с физической жизнью, но мистической, религиозно освященной плоти еще не было в христианской истории мира. С трудом понимает современное сознание, что речь ныне идет о «плоти» как мистическом космосе, а не о физических явлениях, не об эмпирической материи. Аскетический дуализм был особого рода манихейством, признанием самостоятельного метафизического начала материи как злого, противоположного Богу. Но источник зла не в «материи», а в разорванности,

[38]

раздоре и рабстве  — результате отпадения от мирового центра, от Смысла. Утверждение и освящение «плоти» связано с идеей богочеловечества, обоженного тела человечества, и с идеей смысла всемирной истории 23.

Сам Христос не был аскетом. В жизни Его нет ни одной черты мрачного самоистязания. «Пришел Сын Человеческий, ест и пьет; и говорят: вот человек, который любит есть и пить вино, друг мытарям и грешникам» [30]. Христос посещал пиры, пил вино, общался с грешниками и говорил фарисеям: «Мытари и блудницы вперед вас идут в царствие Божие» [31]. Христос учил условной бедности во имя безусловного богатства полевых лилий. Христос благословил роскошь религиозной жизни, когда грешница обливала ноги Его драгоценным муром и отирала их волосами своими. Эту расточительность Христос поставил выше помощи нищим. Но, по глубочайшим причинам, скрытым в мистической"диалектике всемирной истории, в христианскую эпоху не открылась еще человечеству полнота религиозной истины и не воплотилась в ходе истории. Христианство получило отрицательно–односторонний характер антитезиса язычеству и отвернулось от первозданной мировой стихии. Должны были пройти века сознательного умирания, подражания Голгофе, Исаак Сирианин и христианские подвижники должны были совершить свой мистический подвиг отречения, чтобы человечество возродилось к новой жизни, чтобы пошло оно по пути воскресения. Средневековое религиозное сознание не в силах было соединить и примирить идеал аскетического монашества с идеалом рыцарства, утверждавшего личность, личную честь и воинственный поход в мир против зла. Религиозный идеал остался двойственным. Если эпоха Возрождения была возвратом к правде язычества, возвратом к жизни земной, то наша эпоха есть начало возрождения религиозного смысла жизни, соединения правды язычества с правдой христианства, начало новой эры, связанной с диалектическим переворотом в мистической основе мира.

Морально–аскетическое воздержание и отрицание

23 Постановка религиозной проблемы «плоти» составляет главную заслугу Д. С. Мережковского.