[52]

семьи, нравственности, все устои жизни. Общественность эволюционировала, сменялись разные формы, сменялся так называемый «родовой быт» более развитыми государственными формами, но натуральный род в нашем смысле не оставался субстанцией человеческого бытия. Люди натурально–родовым путем соединялись, натурально–родовым путем размножались, во имя поддержания рода совершенствовали свои общественные формы и нравы. Натурально–родовое, безличное начало восходит к изначальной метафизической связанности, к потере личности в грехопадении, к порабощению природной необходимостью, к проклятию жены  — рожать в муках. Вместо вечного личного бытия, находящего свою полноту в бытии абсолютном, торжествует бытие безличное и временное, с вечной сменой рождения и смерти. Чисто природное бытие всегда безлично, несвободно, порабощено необходимости, подчинено роду, в котором смерть торжествует наряду с рождением. Рождение есть начало смерти, в нем личность уже распадается. Личность есть то, что не рождается и не умирает, не подчинено природной необходимости, есть не родовое, а побеждающее род начало. А между тем все человеческое существование около рода и во имя рода создается, к смене рождения и смерти приспособлено, безличное начало культивируется в государстве, в семье, в морали, во всем быте. И религии вокруг рода, вокруг рождения и смерти возникали и развивались. Натуральные таинства былых религий были таинствами рождения и смерти, а не самой жизни, вечной, личной жизни. Розанов могущественно восстает против религии смерти, но не во имя религии жизни, религии вечного бытия личности, а во имя религии рождения, т. е. опять‑таки безличного родового начала, несущего в себе потенциальную смерть, вечный распад. Родовое начало творит, но творит плохую бесконечность, множит несовершенство в мире, дробит личность и ведет к вечному возвращению.

Религия Христа, Личности по преимуществу, восстала против родового начала с небывалой силой, осудила природное, безличное, не победившее смерти бытие.«Кто будет исполнять волю Отца Моего Небесного, тот Мне брат, и сестра, и мать». «Я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее. И враги

[53]

человеку  — домашние его. Кто любит отца или мать более, нежели Меня,  — недостоин Меня; и кто любит сына или дочь более, нежели Меня, недостоин Меня» [43]. А сущность родового начала, которое все еще царит в нашей жизни, в предпочтении «брата, и сестры, и матери»  — «Отцу Небесному». Христос пришел разделить мечем природно–родовое, безличное соединение людей во имя соединения личного и сверх–природного в любви к Отцу Небесному. Христос пришел спасти личность от смерти, утвердить ее бытие в вечности и потому отверг род, дробление во времени с постоянной сменой рождения и смерти. Христианство в истории поняло и приняло истину о личном спасении на небе, но не сделало отсюда никаких выводов для земли. На земле по–прежнему торжествовало родовое, натуральное начало, исчезла в нем личность и христианство все это оправдывало. Христианское государство, христианская семья, весь христианский быт  — безлично–родовой и только отдельные праведники побеждали род, но путем аскеза, ухода от мира. В монашеско–аскетическом отрицании рода и рождения проявляется не личная жизнь, а безличная смерть. Для мира, для земли, для жизни историческое христианство предоставляет быт языческий, языческую общественность, полное торжество естественного рода, для личности же вместо жизни  — смерть как путь спасения. В христианстве, кроме аскетического, монашеского идеала святости, выработался еще светский идеал святости как верности роду, идеал хорошего семьянина, верного сына отечества, хорошего слуги государства, человека с хорошими традициями и нравами, полезного для процветания человеческого рода, именно рода, а не человечества как соединения личностей в сверх–природном единстве. Для массы человечества христианского периода истории религиозность сводится к добрым родовым нравам, к выработке рода своего и к соблюдению обрядов, связанных преимущественно с рождением и смертью. А жизнь личности, а утверждение ее в вечности, преодолевающее смерть и рождение, а соединение личностей в человечество  — богочеловечество? Религия как бы сбилась в истории с пути.

В нашу эпоху консерваторы, в глубоком и опасном смысле этого слова, это те, которые хотят охранить

[54]

родовое начало, которые с родовым бытом связали свои религиозные чувства. Такими консерваторами являются не только исторические христиане, не только пребывающие в первобытной языческой темноте, но и передовые позитивисты и атеисты, поклоняющиеся человеческому роду, рождающему и смерти не побеждающему. Революционно в истинном смысле слова сейчас восстание личности против рода, именно личности в сверх–природной ее сущности, а не хаоса эмпирической психики и физики, который часто принимают за личность. Только с личным началом может быть связано религиозное возрождение. Религия будущего противопоставит родовому государству  — соединение личностей в сверх–природном человечестве, т. е. в богочеловечестве; родовой семье  — соединение личностей в сверх–природной любви, о которой Христос сказал:«Могущий вместить да вместит» [44]. Тайна христианской любви еще не разгадана, и мы уже хорошо знаем, что разгадка эта не в альтруизме, не в филантропии, и не в сентиментальности, не в смиренном служении долгу относительно ближнего, а в мистическом влечении, радостной встрече, творческом соединении в божественной гармонии. Религиозное значение пола безмерно, в нем сокрыта тайна всякого соединения. Новое отвержение рода будет не старым аскетизмом, воздержанием от жизни, как это было в историческом христианстве, а утверждением сверх–природной плоти, сверхприродной любви, сверх–природного соединения людей, преображения земли. Родовому, безличному, подчиненному закону необходимости и закону тления состоянию человечества возрожденное религиозное сознание противопоставит начало личности и соборности, т. е. соединения в Боге, а не в природе. Богочеловечество утверждает не только полноту духа, но и полноту плоти, но плоти не тлеющей в противоположность человечеству природному. Наша проблема  — соединение личностей в единство сверх–человеческое, а не соединение безличностей в единство под–человеческое. Судьба религии зависит от того, возможно ли личное, свободное от естественной необходимости и естественной смерти утверждение плоти, возможна ли новая любовь в мире. В чем последняя метафизическая основа бытия: в страдании ли или в мистической радости? В чем путь спасения:

[55]

в отрицательном только страдании или в положительном и радостном мистическом влечении? В идеализации страдания есть соблазн честолюбия: ложная гордыня духа нередко ведет к жажде жертвы. В метафизическом упоении страданием есть опасность соблазняться духом небытия и утонченным садизмом. Наша религия должна быть более, чем христианской, она должна быть религией богочеловеческой, религией совершенного соединения Божества и человечества, совершенного воплощения Духа в жизни человечества, восполнением и дополнением истины христианства 32. Уже явление Христа было преодолением как безбожного человечества, так и бесчеловечного божества, но преодоление это совершилось лишь в личности Богочеловека. Ныне должно это совершиться в человечестве, в богочеловечестве, в религиозной соборности. Настали времена поворота человеческого рода к богочеловечеству, преодоления кажущегося разрыва между Богом Отцом и Богом Сыном 33. В истории христианства мы не видим еще богочеловечества, в ней все еще торжествует человеческий род, природное состояние в якобы христианской, а в сущности языческой семье, государстве, морали, быте; и все еще Божество кажется бесчеловечным, Богом мертвых, а не живых, отвращающим от жизни, от земли, от истории мира. Богочеловечество есть прежде всего преодоление дуализма божеского и человеческого, одухотворение плоти в человечестве и воплощение духа, синтетический момент в мистической диалектике бытия. Бесчеловечной религии, насилующей личность, умаляющей жизнь, оправдывающей убийство как кровавую жертву Богу, враждебной матери–земле, мы не только не можем и не захотим принять, но и точно знаем, что это не религия, а сата-

32 О религиозном раскрытии природы Духа в историческом процессе говорят Гегель и Шеллинг, у нас говорил даже Чичерин, предчувствовал Вл. Соловьев, но яснее всего почувствовал Мережковский Следует отметить, что Сен–Симон очень глубоко почувствовал необходимость религиозной реабилитации плоти и говорил о неполноте христианства. Много поучительного также мы находим у романтиков и теократов начала XIX века.