абсолютной, объективно–разумной. Я говорю о праве как абсолютной правде и справедливости, о вне–государственном и над–государственном праве, заложенном в глубине нашего существа, о праве, отражающем Божественность нашей природы. Право как орган и орудие государства, как фактическое выражение его неограниченной власти, есть слишком часто ложь и обман, это  – законность, полезная для некоторых человеческих интересов, но далекая и противная закону Божьему. Право есть свобода, государство  – насилие, право  – голос Божий в личности, государство  – безлично и в этом безбожно.

Трудная проблема права революции, столь беспокойная для отвлеченных юристов и философов права, должна быть поставлена на совершенно новую почву. Право революции есть не что иное, как обязанность всякого сознательного существа ставить закон Божеский выше закона человеческого, это  – суд абсолютного права над относительным государством, сверх–человеческой воли над волей человеческой. Это вечное право Антигоны предавать погребению тело своего брата против человеческой воли царя Креона [59]. Правое право революции коренится в совершенном отсутствии правых прав у той омертвевшей государственности, против которой революция направлена. Опостылевшая, нежеланная, народной совести противная государственная власть не имеет права длить свое существование, нравственно обязана совершить акт самоотречения. Народ всегда имеет естественное право совершить революцию во имя своего идеала добра, если он внутренне созрел для этого. Но слишком часто в революциях новая человеческая ложь противопоставляется старой человеческой лжи, новая самоутверждающаяся воля  – старой самоутверждающейся воле. Революция как неограниченное право совершать какие угодно насилия во имя общественно–полезных целей не может, конечно, получить высшей санкции, но потому только, что вообще не должно совершать насилий, что ни во имя чего нельзя нарушить безусловное нравственное начало, что всегда грешно обращаться с человеком как со средством; государственная власть не имеет тут особенных моральных преимуществ, жизнь первого в государстве имеет не большую ценность, чем жизнь последнего. Праведная, святая революция есть не

[104]

право насилия, а право  – обязанность не подчиняться насилию, силой организованного добра одолеть государственную неправду. Ведь столь прославленное, столь авторитетное право государства есть, в сущности, правозахватное, право силы. Ведь государственная власть, сколько бы она ни призывала небеса для санкционирования своего священного происхождения, основана на насильственной революции, которая совершилась в глубине времен. Права государственной власти покоятся на том же насильственном захвате, что и права на землю. В чем же моральные основы государственного законничества, на чем покоятся эти непомерные моральные притязания легальности? Нельзя совершать дел безнравственных, дел злого насилия, сеять злую анархию, но можно и часто должно совершать дела незаконные, нелегальные, противные государственному закону, так как заслуживает безусловного благоговения только закон, начертанный Богом в сердцах людей. Закон права есть только подчиненная часть этого вековечного закона. Высший критерий в распре между государством и революцией лежит не в субъективных человеческих желаниях представителей государства и представителей революции, а в откровениях объективного Разума, в абсолютной силе данных нам свыше идей.

Декларацию прав и свободу личности нельзя ставить в зависимость от народной воли и народной власти, так как это значило бы отдать человеческую личность и все права ее на свободу во власть случайной, субъективной человеческой воли, которая может захотеть свободы и права, а может и не захотеть. Основатель учения о народовластии Ж. — Ж. Руссо отрицал право свободы совести, да и по существу своего учения не мог признавать никаких неотъемлемых прав, никакого абсолютного значения за личностью, так как учил о суверенности государства, основанного на народовластии, ничем не ограничивал государство, не подчинял народовластие объективно–обязательным ценностям [60]. Французская революция провозгласила Декларацию прав человека и гражданина, но на каждом шагу эти права попирала (как и всякая, увы! революция), устраивала даже насильственный культ богини разума (не вселенского Разума). Марксистский социализм прямо заявляет, что можно отнять все права у чело-

[105]

века, изнасиловать его совесть, лишить его свободы, если это понадобится для интересов революционного пролетариата 11. Самые разнообразные позитивно–государственные направления считают возможным отнимать и ограничивать права, превращать личность в средство, насиловать свободу во имя утилитарных целей, все они защищают временные «военные положения». В формальном принципе народовластия, при полном торжестве народной воли, нет еще никаких гарантий, что свобода восторжествует, что права человека будут свято чтиться, что личность человеческая не будет обращена в простое средство. Говорят: судьба человечества, будущая общественность должна зависеть лишь от воли народной, тогда все будет хорошо, управлять миром должна лишь власть народная, тогда воплотится в жизнь свобода. Создали кумир «учредительного собрания», хотя оно, может быть, будет состоять из хулиганов и ничтожеств. И не замечают пустоты и бессодержательности этих принципов, взятых отвлеченно. На что воля народная будет направлена, каков объект ее желаний, каким объективным целям будет служить власть народная? О самом главном, о содержании воли, о целях власти не думают. Самое большее скажут: народная воля направлена на себя, на свое собственное, народное благо, власть народная должна служить благу человечества. Ничего объективно–реального и содержательного не заключается в этом ответе, ничего доброго нельзя ждать от человеческой воли, сделавшей себя единственным своим объектом, единственным предметом своих желаний. Это зло современного исключительно формального миросозерцания должно побороть возвращением к миросозерцанию материальному. Я считаю себя прежде всего материалистом–антиформалистом, т. е. во всем исхожу из реального содержания, мистической материи мировой жизни 12. По-

11 Это прямо заявил г. Плеханов на втором съезде российской с. — д. партии. Отвратительные слова его, вызвавшие у некоторых свистки, вполне гармонируют с духом марксистского учения, обоготворяющего волю пролетариата и отвергающего все абсолютные идеи [61].

12 Вследствие своего антиформализма я не могу себя назвать принципиальным, верующим «конституционалистом». Внутренно мне ближе органические стремления славянофилов и романтиков начала XIX века, хотя ясно вижу их ошибки.

[106]

зитивизм во всех своих видах и оттенках есть формализм, бессодержательность, анти–реализм.