народа есть воля Божья. Эта воля народа  – воля Божья не находит себе адекватного выражения ни в какой форме государственности, т. е. внешнего, насильственного, отвлеченного от вечных целей соединения людей, ни в абсолютном цезаризме, ни в парламентаризме, ни в самом совершенном народовластии. Предельное и окончательное выражение народной воли, воли единого мистического организма можно найти только в теократии, о чем мы и будем говорить в следующих главах. Народная воля не механически, а органически собрана, соборна только в церковном, а не государственном общении людей. В соединении людей в Боге, в свободном союзе любви, находит себе полноту выражения и личность и единство сверх–личное. В соединении государственном (самой демократической формы) уничтожается личность и не образуется соборность, достигается не органическое единство, а лишь насильственно–механическое. Нация  – народ не есть государство, как это думают фанатики государственной идеи, нация часто враждебна государству, требует свержения этой инородной силы.

Отсюда ясно, что подлинная воля народная, организм мистический, передает полноту и суверенность власти не людям, не одному человеку, нескольким или всем людям, а сверх–человеческому единству своему, не своей человеческой субъективности, а объективному разуму, объективным идеям, Богу. Народ никогда не передавал и не мог передать абсолютной власти человеку, человеческому. Только отрекшись от покорности воле Божьей, народ мог подчиниться воле цезарской или иной воле человеческой 14. Бог сам правил бы своим народом, народом, возлюбившим Его, народом, покорным Его воле, но восставшим против всякой иной воли. Так и будет в хилиастическую эпоху. Но для этого нужно окончательно соединиться с Христом. Поклонение народной воле как факту, как суверенному носителю верховной власти есть идолопоклонство и ложь, так как эмпирическая народ-

14 В Библии пророк Самуил говорит: «Вы теперь отвергли Бога вашего, который спасает вас от всех бедствий ваших и скорбей ваших, и сказали Ему: царя поставь над нами». И дальше: «И вы узнаете и увидите, как велик грех, который вы сделали пред очами Господа, прося себе царя» [64].

[112]

нал воля может пожелать и зла, уничтожить свободу, надругаться над правом. Поклонение истинной народной воле есть поклонение Богу, а не факту, не человеческому идолу. Мы должны исходить в своей политике не от народной воли, а от праведной народной воли, должны положить в основу политики не формальную только, а и материальную правду, не средства жизни должны владеть нашей политикой, а цели жизни, смысл жизни. Правда, абсолютная правда должна быть выше всего в политике, и ложь не может быть терпима ни во имя какой полезности. Только чистые средства, подчиненные чистым целям, должны руководить политической жизнью, должно быть как можно большее приближение средств к целям, а до сих пор всякая почти политика в своей отвлеченности, формальности и самодовлении ложью хотела служить правде, насилием служить свободе, грязными средствами служить чистой цели. Все считалось дозволенным во имя политики и государственности, закон добра не имел силы над этой выделенной сферой жизни, всякое зверство, всякое предательство, всякая низость оправдывалась государственными целями. Макиавеллизм свойствен почти всякой политике. Государственно–политические страсти умерщвляют совесть, затуманивают высшее сознание, властолюбие и злоба заслоняют правду, вытравляют доброту. Если бы даже самодержавие было абсолютной истиной, то оно превратилось бы в ложь в тот момент, когда его нужно было бы защищать насилием, когда могущество его покоилось бы на казнях и жестокостях, на штыках и тюрьмах. Такой же ложью становится республика, когда она берется насилием, когда кровью пятнается путь к ней, когда не любит ее свободная совесть общества и народа. Тем и характеризуется государственность как особое начало, отличное от общества, что она живет насилием, действует принуждением, а не средствами моральными и идейными, что не хочет подчиниться она силе сознания и чувств народных. Страшно преувеличивают значение политики, переоценивают роль форм правления. Наша эпоха мыслит и чувствует механически, а не органически, и потому так наивно верит в политические формы, в политические эксперименты, в политические программы и речи, в шумящую на поверхности политическую борьбу. Действительно, реально

[113]

важно, чтобы строй жизни вытекал из глубины народной души, всякий общественный порядок покоится на одном только, на желаниях народного сердца. Важно воспитание воли народа, развитие сознания народа, а не пустые формы с неизвестным содержанием, с материей, противоположной справедливости этих форм.

Государство не могло до сих пор жить без шпиона и палача, шпиона и палача верными своими слугами почитало, особенно их награждало, хотя нельзя человеку пасть ниже, чем пали эти полезные орудия государства, нельзя более нарушить заветов Божеских и человеческих. В общечеловеческом, здоровом сознании последний разбойник почитается выше шпиона или палача, даже в злодеях, разрушающих жизнь, больше сохранилось чести человеческой, чем у этих слуг государства. Государственное начало, взятое в обожествленном виде, не знает не только человечности и доброты, но и чести и честности; оно живет законами самодовлеющими, своими собственными. Бюрократия  – неизбежное детище всякой государственности  – есть слишком часто потеря образа Божьего в человеке: в ней низкопоклонство и неискренность возведены в закон жизни, и такова не только выродившаяся русская бюрократия, таковы все, ставшие у власти этого мира. Честь воина не в покорности государству, а в заветах рыцарства; только в буржуазном обществе началось бюрократическое перерождение и вырождение войска; защита отечества, оборонительная война есть такое же рыцарское и благородное призвание, как и защита слабых и защита своей чести. Прикосновение к власти государственной, ничему высшему не подчиненной, есть человеческое падение и развращение, забвение всех заповедей, измена всем заветам человечности. Государство почти не может жить без преступлений, оно легко становится организованным, планомерным преступлением, чудовищем, пожирающим человеческие жизни, требующим кровавых жертв, не знающим пощады и милости. Отвлеченная, самодовлеющая государственность была не организованной борьбой со злом, а скорее организованным злом, организацией злых сил, насильнических и кровожадных. Все основы такой государственности  – безнравственны и низки, лживы и нечистоплотны. Откуда взяли, что те фактиче-

[114]

Я говорю не только о государстве абсолютном, осужденном нравственным сознанием человечества, но и о всяком человеческом государстве, хотя бы и демократической республике. Ту же неправду, насилие и преступленье вижу везде, где царит политика отвлеченная, ничему высшему не подчиненная. Политика слишком часто бывала политиканством, допускала средства, не похожие на цели, считала все дозволенным и потому заключала в себе злобное начало. И политика государственно–охранительная и политика революционная одинаково полагает, что можно истязать и убить одного человека, чтобы осчастливить сто других, что можно сто превратить в средство, чтобы тысяча благоденствовала. И это ложь. Один имеет такое же право и обладает такою же ценностью, как и тысяча, никакая власть в мире не получала подобных полномочий. Государственная власть всегда почти цинична, на всякое напоминание о высшей правде она отвечает так, как ответил регент Мерре пуританскому реформатору Ноксу: «Все это благочестивые бредни!» Сила правды и порядка, противопоставленная первобытному хаосу и звериной дикости, должна иметь свое общественное, соборное воплощение, должна стать силой организованной, но нет никаких оснований видеть в фактическом государстве эту организованную силу правды, усматривать во всякой власти государственной преимущества перед обыкновенным человеческим состоянием. В личности можно найти образ Божий и Его должно искать в теократической общественности, но в государстве слишком часто являлся образ звериный, умножавший преступления в мире. Фактическая история государства есть, конечно, смесь доброго, имевшего