16 В известном смысле верно, что каждый народ заслуживает то правительство, которое имеет

[118]

обоготворение и самодовление политики. Мы ждем освобождения от неограниченной власти политики над нами, все превращающей в средство, отрицающей самоценность всех благ культуры. Мы не хотим и не должны признать государственное устроение самым важным и значительным делом жизни, есть в мире вещи более священные. Блеск и шум царств, все внешнее строительство, вся эта суета, за которую получают власть и славу, не кажутся нам пленительными, есть в мире слаще вещи, соблазнительнее, могущественнее.

В тишине и кажущемся уединении совершаются великие мировые перевороты, определяется ход истории. Мудрецы и поэты, мыслители и художники, и те, что накопляют новый мистический опыт, и те, что открывают смысл вещей, все одинокие в жизни, как бы оторванные от того, что признается «жизнью», участвуют в осуществлении Смысла мировой истории не менее шумных политиков, творцов царств, обладателей власти и славы. Только «кесареву», земному устроению человечества, государственному строительству, полезному для жизни, поклоняются в наши дни, но позволительно предпочитать «Божье», не устроение мира вне Смысла его, а открытие Смысла и служение этому Смыслу хотя бы против пользы людской, против крепости земной. Если вечность не звук пустой, не призрак, нами создаваемый, то должно о ней заботиться более, чем о временности. И все творчество наше должно быть отдано не «кесареву», а «Божьему», т. е. сверх–мировому призванию людей. Наступят времена, когда «Божье», что было интимным и затаенным в нас, выйдет наружу и сразится на сцене мировой истории с «кесаревым», когда вечный смысл, открытый и пережитый в кажущемся уединении, одолеет злое могущество царств земных, когда «мудрецы и поэты» будут править миром, а не отвлеченные политики. Славянофилы как бы хотели освободить народ от бремени политической власти, от государственного строительства и возложили эту государственную власть на царя, оставив народу Думу и высшее религиозное призвание, которое политические страсти мешают осуществить. Они справедливо хотели охранить народ от политического властолюбия, от исключительных забот об устроении земного царства, но впали в чудовищный дуа-

[119]

лизм. Злое начало власти и насильственной государственности, столь мешающее религиозному призванию, славянофилы персонифицировали и таким образом утверждали самую неограниченную власть, самую абсолютную, обоготворенную форму государственности, которая не осуществляла народных свобод и заграждала путь к высшему призванию народа.

Все сказанное нами имеет и чисто политическое, государственно–правовое выражение, это не есть политический нигилизм, не есть толстовство, хотя с культурным анархизмом подобная точка зрения имеет что‑то внешне общее.

В политике мы прежде всего отрицаем всякую суверенность государства, не только суверенность государственной власти, противоположной обществу и народу, но и народный суверенитет, который ведет к обоготворению человеческой воли, поставленной на место воли сверх–человеческой. С этой точки, зрения можно поддерживать и приветствовать всякое изъявление в политике абсолютных прав личности, всякое провозглашение свобод в их незыблемости. В конституциях можно приветствовать и поддерживать все, что устанавливает служебный характер власти, децентрализует власть и провозглашает абсолютные, незыблемые, неподдающиеся человеческому перерешению принципы, так, например, неотъемлемость некоторых прав. Мы поддерживаем и приветствуем в политике все, что воспитывает волю людскую в благоговейном уважении к некоторым абсолютным ценностям, что ограничивает людскую волю абсолютными идеями. Только та конституция хороша для нас (всякая конституция относительна и условна), которая ограничивает господство большинства над меньшинством, гарантирует право не только меньшинства, но и одного. Мы любим строй Англии за то, что он не так механичен, за то, что он покоится на обычае, записанном

[120]

в сердце народа. Мы ищем органических задатков общественности, жаждем органического роста и не верим ни в какие искусственные политические механизмы. Здоровое земское хозяйство и земское самоуправление, органическое усвоение принципа федерализма  – все это в тысячу раз важнее высшей государственной политики, оппортунистической ли, или революционной. В земщине  – органическая основа общественного порядка. Мы настаиваем не на политическом радикализме, всегда механическом, всегда поглощенном средствами, не целями, а на моральном религиозном радикализме в политике, т. е. требуем большого соответствуя между целями и средствами, этизации средств борьбы. Ложно и низко иезуитское ученье, принимаемое всеми почти политиками, что цель оправдывает средства, что во имя политических целей все дозволено, что закон добра не для политики существует. А это значит, что мы признаем не формальную политику, а только материальную, имеющую дело с целями и смыслом жизни, рассматривающую все по существу, по содержанию. Та совокупность средств, которая именуется политикой и концентрируется в государстве, не может вести самостоятельного, отвлеченного существования. Нужно дальше идти по пути изъявления в мире воли сверх–человеческой, укреплять и освящать эти стороны освободительного движения. Словом, мы отвергаем формальную политику, которая занята лишь средствами жизни, во имя политики материальной, мистически–реальной, которая заговорит, наконец, оцелях жизни, свяжет себя со смыслом жизни.