ванной общественной борьбы со злом, зверством и преступлением не подлежит сомнению, это долг рыцарства направлять общественные силы на предупреждение всякого насилуя, убийства и разбоя, но охрана слабых от посягательств сильных и постановка злых и преступных в условия, при которых воля их могла бы переродиться и очиститься, не достигается насильственными путями старого государства. Для этого необходим морально более высокий общественный союз, необходима сила не государственная уже, а и религиозная. Ведь перерождение государства в церковь, переход от общественного насилия и принуждения к общественной свободе и любви есть абсолютная норма общественного развития. Я не проповедую толстовского непротивления злу, необходимо проповедовать противление, но иными путями, не злыми же, не столь насильническими, не нужно уподобляться в противлении тем преступлениям, против которых боремся, не нужно подражать преступникам, как это часто делает государственная власть. Стремление отстоять порядок, охранить свои утилитарные цели, создать государственную твердыню во что бы то ни стало, всеми средствами, все признать дозволенным для этой цели  – это диавольский соблазн, это злое, инквизиторское начало.

Царство формального права, царство отвлеченного закона, как верховного начала, не только висит в воздухе, разъединенное с живыми недрами земли, но и в последовательных своих выводах явно превращается в что‑то бесчеловечное и злое, в нем потухает искра Божьей правды права. Только право, соединенное с любовью, может создать в мире правду, правду не только формальную, но и материальную. Ниже мы увидим, каким путем в основу организованной общественности могут быть положены начала свободы и любви, уважение к личности и проникновение абсолютными идеями. Для этого прежде всего должен быть отвергнут вслед за Христом соблазн Великого Инквизитора, диавольский соблазн опеки над презираемым человечеством, соблазн счастья, поглотившего свободу, соблазн стадности, поглотившей личность, соблазн человеческого государственного устройства, не подчиненного высшей правде и смыслу. Все это относится не только к старому абсолют-

[123]

ному государству, враждебному обществу и народу, но и ко всякому новому, общественному и народному государству, обоготворившему пустую форму, пустую волю, признавшему народовластие, основанное на суверенной народной воле, как высшим и последним принципом. Государственные формы сами по себе религиозно–нейтральны, безразличны, так как относятся к категории временных средств, а не вечных целей. Но слишком легко государственные формы превращаются в силу антирелигиозную, в соблазн Великого Инквизитора, слишком часто становятся началом отвлеченным, самодовлеющим, обожествленным. С религиозной точки зрения очень мало имеет значения различие между конституционной монархией и республикой, конституционная монархия может быть в известных условиях даже лучше республики (английская монархия лучше французской республики), но всякая тенденция обоготворить монархической принцип, воздать Божье Кесарю также антирелигиозна, как и тенденция обоготворить народовластие в республике. Религиозным идеалом общественности может быть только теократия. На пути к теократии нейтральная государственная среда раздваивается и выделяется из нее то злое начало, с которым предстоит окончательная религиозная борьба. Все государственники, все политиканствующие слишком ждут спасения от внешнего, от бессодержательных форм и внутренно–пустых организаций, от суетливого устроения, слишком механически смотрят на общественную жизнь. Наша вера  – органическая, и мы ждем спасенья прежде всего от внутреннего, от радикальных изменений в содержании жизни, от новых переживаний и новых чувств, соединенных с новым сознанием.

Еще раз повторю: «христианское государство», в форме папоцезаризма и цезарепапизма [65], есть ложь и обман. Политическая демократия, открывающая формальные признаки для выражения воли народной в представительных учреждениях, утверждает истину чисто отрицательную. В политической демократии народная воля есть продукт количественных комбинаций, сложения и вычитания индивидуальных воль. В комбинациях этих исчезает качество индивидуальной воли и не получается еще нового качества воли всенародной. Народовластие, как высший, суверенный принцип, не может гарантировать

[124]

личности безусловных, неотъемлемых прав, так как ставит судьбу людей в зависимость от субъективной, случайной, изменчивой воли людской. Чистое народовластие есть обоготворение человеческой воли, оно отдает историю мира во власть человеческих желаний, каковы бы они ни были, принимает эту власть человеческую во всей ее формальной бессодержательности, отрывает народную волю (форму) от народной правды (содержания). Святость свободы совести не могут почувствовать люди с отвлеченным пафосом народовластия, как не видали ее рабы единовластия. Личность человеческая найдет, наконец, свою свободу и права ее получат абсолютную санкцию, будут обладать неотъемлемой ценностью, если она откажется от обоготворения своей человеческой воли и преклонится перед волей сверх–человеческой, волей Божьей. Высшая воля пожелала свободы для человека, утвердила абсолютную неотъемлемость его свободной совести и других прав его, и никакая человеческая воля не властна отнять эту свободу, посягнуть на божественное в человеке. Народ как реальность есть соборное, сверх–человеческое единство с одним объектом органической воли, с одной любовью. Подлинная, реальная народная воля выражает не количество индивидуальных человеческих воль, а новое качество воли сверх–человеческой, она возжелала всеединства, свободной мировой гармонии, в ней дано тождество субъективных желаний с объективными идеями, с объективной правдой. В механической сумме,  – этом грядущем Левиафане [66],  – не отражается ни образ личности, ни образ народа, в неограниченном народовластии не достигается ни правда личности, ни правда соборности. Нельзя так верить в конституционализм, в отвлеченную идею конституции. Ведь сущность дела не в воле народа, а в объектах этой воли, в предметах, на которые она направлена, целях народной воли. Содержательна только воля целестремительная, направленная на то, что выше и больше ее, воля же, направленная на себя, замкнутая в своей человеческой ограниченности, утверждающая лишь себя,  – пуста и бессодержательна, уклоняется к небытию. Объективная, вселенская правда должна пройти через мистический акт свободного избрания ее личностью, и этот акт свободы должен иметь свое политическое отражение.

[125]

Всякому образу звериному в политике государственности, образу старому и образу новому, злу изначальному, прошлому, и злу конечному, будущему, должна равно быть объявлена война, но воевать со злом должно не злым путем, не силой зла же, а силой добра. Только органическим путем, согласным с внутренним ростом народа, только историческими этапами может отмирать зло государственного насилия. Механически нельзя побороть государства, нельзя еще обойтись без него. В борьбе с ним важен не столько политической такт, сколько какое‑то мистическое чутье живой истории, свойственное ее гениям и героям. То же безбожное, звериное начало, которое воплощалось в старой государственности, переходит и в новое общество, подготовляемое и ожидаемое социал–демократами, но становится сложнее, и двоится для нас это новое общество, так как в нем грядет и великое зло и великое добро. Мы не можем все злое связывать с прошлым, все доброе  – с будущим. И в будущем нужно отделить добро от зла, и в прошлом накопилось много добра. Мир идет не к эмпирическому благоустройству и благополучию, а к трагическому раздвоенью, из которого видится лишь религиозный исход, лишь в конце мира и преображении его.

[126]

ГЛАВА 3. СОЦИАЛИЗМ КАК РЕЛИГИЯ