Сентябрь 1976

Слово подобно человеческой единице. Его так же легко брать для учета и управления. Хотя по смыслу между словами огромная разница. Бывают массы подчиненных слов, а немногие идеологизированные слова завладевают всем сознанием.

10.10.1976

Слушая старца Тавриона под Николин день. В его голосе есть тишина, интимность, близость. Они разоружают, хотя и требуют напряжения: напрягая, освобождают (ложь самого по себе разоружения и расслабления). Обычно перед необходимостью напряжения человека берет тоска: опять труд! И хам сердится: опять отдаление от природы, опять нарушение биоритмов, опять накручивание неестественности. Но этот труд, эти вериги снимают тяжесть и возвращают природе искаженное. В словах старца есть тайна, волшебство тишины освобождения. Старцы наши мудрецы, как в Германии философы, наша лучшая и высшая мысль. Языком притчи и далекой сказки в стеснении, всепонимающим языком откровения на свободе, но так или иначе учительно, пророчески. Страшная тяжесть. Народ, который от иудеев унаследовал быть теплицей веры. Пока это только дырявое корыто. Сколько еще предстоит перенести. Не случайно старец все время говорит о крепости: «Хорошо, крэпко!».

18.12.1976

Искусство жизни. Слова есть некие игры. Все, что в словах, пока еще немного условно. Все, что в словах, пока еще не вполне осело, определилось. Даже последнее слово всегда еще ждет санкции. Слово всегда либо зов либо отклик и одно само по себе не окончательно. Игра срывается, когда слово понимают жестоко, смертельно (мученики–свидетели: они шли на такую смертельную проверку слова). Игра срывается и когда ее понимают как всего лишь игру, не больше («об этом послушаем тебя в другое время»). Вместе с искусством жизни рушится и жизнь. Что были великие сталинские преследования как не жестокая игра? Но кажется не меньше веет мертвенностью, когда видят в слове только легкую игру.

2.1.1977

Истинный смысл отрицательного богословия не в голой пустоте, которая воцарится над поверженным хламом мира, а в таинственном приникании к самому близкому, что есть в мыслящей душе, к самому сердечному в ней, откуда вытекают все определения, но где стоит изначальная тишь неопределенности, головокружительный покой предутреннего часа. Поэтому в апофатическом богословии столько же пьянящего восторга, сколько в катафатическом, которое упивается отовсюду льющимся безграничным изобилием Бога. В наш век однако апофатика стала нигилизмом, а катафатика превратилась в тезис о непознаваемости мира. Потому что ушел восторг предстояния Богу.

3.1.1977