Овьетта

– Я встретила их по дороге сюда. Я поднималась, они спускались. Они еще спускаются. Они назвали меня сударыней. Вот забавно. Да, они сказали мне (подражая): «Здравствуйте, сударыня». Вот смешно–то. Еще они мне сказали: «Сударыня, там, наверху, в конце дорожки, госпожа пастушка пасет своих овец и прядет шерсть». Да, да, госпожа пастушка — это ты. (Лукаво) Твоя парочка неплохо выглядела. Очень даже неплохо. Они были довольны. Вид у них был счастливый.

Жаннетта

– Они прибежали, словно щенята. Они кричали: «Сударыня, я хочу есть. Сударыня, я хочу есть».

Овьетта

– Ты подзабыла. Они должны были назвать тебя, да, да, они наверняка назвали тебя (кланяясь) госпожа пастушка. Они придавали этому слишком большое значение. Они остались тобою очень довольны, после. И, кроме того, они были очень довольны этим, довольны, что они тебя так называют. Не то, что я.

Жаннетта

– Ты–то не придаешь этому значения. Ты права, глупышка, язвочка. Они назвали меня госпожа пастушка.

Овьетта

– Вот видишь. А я даже не обратила на все это внимания. Я ничего не услышала.

Жаннетта

– Да, они кричали: «Сударыня, я хочу есть, сударыня, я хочу есть». От этих криков у меня сжималось сердце и сводило живот. Крики обрушились на меня, словно град ударов, они словно изрешетили мне сердце. Они причиняли мне боль. (Взглянув вдруг Овьетте в глаза). Возможно, я не единственная госпожа, которая не может выносить детских криков.

Овьетта

– Да замолчи же. Замолчи, пожалуйста. Про кого это ты? О ком это ты говоришь? Я такой не знаю. Я ничего подобного не знаю. Я ничего подобного не слышала. Нет, нет, я никого такого не знаю. Заканчивай–ка свою историю, и не будем больше об этом говорить. Знаю я эту твою историю. Она мне не по вкусу. Незачем и досказывать. Я и так знаю ее конец. Ты отдала им весь свой хлеб.

Жаннетта

– Я отдала им свой хлеб, мои обеденные припасы и то, что предназначалось на четыре часа. Они набросились на все это как зверьки, они накинулись на все это как зверьки; и их радость причинила мне боль, еще более пронзительную боль, потому что как–то сразу, непроизвольно, я вспомнила (мучительная мысль неожиданно возникла, неожиданно вспыхнула в моем мозгу) и помимо своей воли осознала, поняла, увидела —

Несчастные не могут больше выносить несчастий, а вместе с ними и самого утешения; они быстрее начинают тяготиться тем, что их утешают, чем мы тем, что нам приходится их утешать, словно в самой сути утешения есть какая–то ущербность, словно в нем есть червоточина; и, когда мы еще полны желания отдать, они уже больше не могут получать, они уже не хотят получать; они больше не согласны, они больше не стремятся получать, они ничего больше не желают получать; как дать тому, кто уже не хочет получать? Нужны святые, нужны новые святые, которые придумали бы новые способы. И я почувствовала, что сейчас расплачусь. Глаза мои были полны слез, я отвернулась, потому что не хотела причинять им страдания, хотя бы этим двум.

Овьетта

– О да, да, вы и это выдумали. Все это очень хитроумно. У вас для этого есть особый способ. Вы умудряетесь страдать больше самих страдающих. Когда несчастные просто несчастны, вы делаетесь несчастными стократно из–за того же самого несчастия. Когда несчастные несчастны — вы несчастны; когда несчастные счастливы — вы несчастны для разнообразия. Когда несчастные несчастны, вы несчастны вместе с ними, когда несчастные счастливы, то, чтобы восполнить ущерб, вы еще более несчастны. Нужно это изменить, дочь моя, нужно это изменить. Или это плохо кончится. Оба эти парнишки были счастливы, пока ели твой хлеб. Им выпала удачная четверть часа. Но вы, особенные, пользуетесь этим, чтобы доставить себе еще четверть часа страдания. Это уж как водится. Вы хитроумны. У вас ничего не пропадает зря. Четверть часа глубочайшего страдания. Вы умеете пользоваться моментом, у вас все идет в ход. Четверть часа глубочайшего страдания. И на том — хорошо. И на том — спасибо. Уж вы–то своего не упустите.

Жаннетта

– Я отдала им свой хлеб: многообещающее начало! Сегодня же вечером они снова захотят есть, и завтра они будут голодны.