Что может революция противопоставить призраку своего врага? Я говорю не о жизненных удобствах, о практической годности режима, но о его идеологическом освящении, о его культурном помазании.

    На первый взгляд, очень немногое. Революция  — слишком юное и не очень талантливое дитя старой России. Вклад революционной идеи в великую русскую культуру малозаметен. Не остается ничего от народников 60-х и 70-х годов, от демократических передвижников. В сущности, адвокатами революции будут только Герцен и Некрасов. Быть может,

==266

еще Глеб Успенский. Традиция будет опираться на Гоголя, Достоевского, Леонтьева. Разумеется, не без натяжек. Но все же остается фактом, что самые мощные умы XIX века прошли  мимо  революционной эпопеи интеллигенции. И революция не построила своих дворцов. На каком же языке она будет говорить грядущим поколениям?

    Революционная эпопея должна говорить сама за себя, в оголенности своего нравственного подвига. При всей культурной бедности революционного стана, он один хранил в упадочной России XIX века дух героического подвижничества. Зрелище этой неравной борьбы, революционный Плутарх, революционные святцы — долго будут воспитывать общественно-патриотическое сознание русского юношества: конечно, при условии абстракции от содержания революционных  доктрин, стоявших в кричащем противоречии с мученическим подвигом и идеалом. Наша великолепная реакция — даже в Достоевском и Леонтьеве — всегда несла в себе разлагающее зерно морального порока. В борьбе с победоносной революцией она представляла партию декаданса против моральной  чистоты и против жизненного христианства. Имморализм  реакционной «традиции» XIX и XX века обесценивает ее воспитательное значение для будущей России.

    Но революция не только святцы декабристов и народовольцев. Революция  — это также безумие и злодейство большевиков. Из песни слова не выкинешь; России, как и Франции,  придется принять или отвергнуть революцию целиком.

    Сейчас, в разгаре борьбы, можно и должно противополагать Февраль Октябрю. Для будущего это противоположение бессмысленно. Французский радикал уже не судит тяжбу жирондистов   и монтаньяров. Спор Робеспьера с Дантоном  интересует лишь узкий круг историков. Так и будущая Россия будет стоять на распутье между Лениным и  царем.

    В свете большевизма в русской традиции вскрылись глубокие противоречия: Герцен и Бакунин, Лавров и Нечаев, народники и марксисты. Начав политическую чистку,  нельзя нигде остановиться. Даже в Герцене, даже в Лаврове можно  разглядеть большевистскую гримасу. Как русская монархия  влачит на своих плечах опричнину, бироновщину и позор последнего царствования, так революция не может сбросить бремени  Нечаева и Ленина. Это бремя морально чрезвычайно отяготительно. Но романтика революции  всегда будет уравновешивать романтику старинных усадеб. Злодейства нашей эпохи будут восприниматься так, как они должны  восприниматься: как историческая трагедия, героем которой является народ. Злодеяниям нет места

==267

в житиях святых, но без них немыслим Плутарх, немыслим Шекспир. Если для морального чувства народовольцы  могут оправдать русскую революцию, то для исторического  воображения ее реабилитация дана лишь красной эпопеей  ее победы.

    Но и с праведностью народовольцев, и с кровавым заревом Октября, революции, то есть ее идее трудно уравновесить традицию, понятую как консервативную идею всей  тысячелетней истории России. Столетие — против тысячелетия всегда осуждено как дерзкий бунт, беспочвенный и  бесполезный.

    Революция должна расширить свое содержание, вобрать  в себя maximum ценностей, созданных национальной историей, чтобы выдержать длительное состязание с традицией. Спор идет о том, какая идея окажется более емкой,  более гибкой, чтобы охватить национальное содержание  русской культуры. Подобно двум божественным началам  манихейской космогонии, борьба двух идей состоит не  столько в отражении, в исключении, в истреблении вражеских ценностей, сколько в их захвате, пленении, ассимиляции. Если для монархиста дело идет о том, чтобы надеть  на революционера императорскую ливрею, сделать из революции побочный  продукт имперской культуры, то для  революции важно наложить свою печать на самую монархию, отметить революционным помазанием все творческое  в наследии царей. Предстоит длительная борьба за тело  Патрокла. Русская интеллигенция всегда притязала на революционное осмысление дела Петра. Нетрудно отвоевать  для нее — то есть для идеи просвещения — XVIII век,  «дней Александровых прекрасное начало». Остальное, то  есть сумерки империи (и здесь еще предметом спора может быть «эпоха великих реформ»), можно предоставить  врагу. Нужно выбирать между Николаем 1 и Герценом,  между Александром II и «Народной волей».