Ты мелькнула, ты предстала,

Снова сердце задрожало, —

Под чарующие звуки

То же счастье, те же муки,

Слышу трепетные руки, —

Ты еще со мной. —

Час блаженный, час печальный,

Час последний, час прощальный,

Те же легкие одежды,

Ты стоишь, склоняя вежды, —

И не нужно мне надежды:

Этот час, — он мой.

Ты руки моей коснулась;

Разом сердце встрепенулось;

Не туда, в то горе злое,

Я несусь в мое былое, —

Я на все, па все ииое

Отпылал, — потух.

Этой песне чудотворной

Так покорен мир упорный:

Пусть лее сердце, полно муки,

Торжествует час разлуки,

И когда загаснут звуки —

Разорвется вдруг [446][447].

Напряженный лирический порыв этого прекрасного стихотворения находит свое разрешение в следующем, еще более прекрасном:

Злая песнь! Как больно возмутила

Ты дыханьем душу мне до дна,

До зари в груди дрожала, ныла

Эта песня, эта песнь одна.

И поющим отдаваться мукам

Было слаще обаянья сна,

Умереть хотелось с каждым звуком;

Сердцу грудь казалася тесна.

Но с зарей потухнул жар напевный,

И душа затихнула до дна;

В озаренной глубине душевной

Лишь улыбка уст твоих видна [448][449].

В последнее время даже ученые–материалисты начинают неожиданно для самих себя подходить к истине, давно известной мистикам и натурфилософам, именно что жизнь бодрствующего сознания, связанная с головным мозгом, есть только часть нашей душевной жизни, имеющей другую, более глубокую и коренную область (связанную, по–видимому, с брюшною нервною системой, а также с сердцем). Эта «ночная сторона» души, как ее называют немцы[450], обыкновенно скрытая от нашего бодрствующего сознания и проявляющаяся у нормальных людей только в редких случаях знаменательных сновидений, предчувствий и т. п., при нарушении внутреннего равновесия в организме прорывается более явным и постоянным рядом явлений и образует то, что не совсем точно называется двойною, тройною и т. д. личностью. В нормальном состоянии такого распадения быть не может, но иногда очень сильно чувствуется не только существование другой, скрытой стороны душевного бытия, но и ее влияние на нашу явную, сознательную жизнь. Это чувство прекрасно выражено у Фета в следующем стихотворении, которое должно приводить в недоумение и негодование умы чисто рассудочные:

«Что ты, голубчик, задумчив сидишь,

Слышишь, не слышишь, — глядишь, не глядишь?

Утро давно, а в глазах у тебя,

Я посмотрю, и не день и не ночь».