Все такого рода понимания эпохи Возрождения, конечно, кое в чем и кое–где находят для себя то более сильное, то более слабое обоснование. Но слишком ясно, что во всех такого рода пониманиях к объективному историческому исследованию присоединяются еще и разного рода вкусы и субъективистские настроения. Среди всего этого хаоса путаных субъективных настроений представляется совершенно недостаточным всякое исследование, которое принимает якобы объективную и спокойно–исследовательскую форму, а на самом деле основано на каком–нибудь одном историческом предрассудке и которому можно противопоставить десятки других тоже односторонних предрассудков, но только непримиримо настроенных один в отношении другого.

Ясно, что единственный способ понять исторический смысл Возрождения—это прежде всего не хвататься за какой–нибудь один предрассудок, не пытаться сводить Возрождение только к какому–либо одному принципу, не бояться противоречивости Возрождения, не базироваться на нем как на какой–то переходной эпохе, но неустанно искать хоть какую–то специфику Возрождения, достаточно отделяя его от других эпох, но уже не так отделяя, чтобы оно не имело с ними ничего общего. Имея в виду все эти, можно сказать, опасности исторического исследования Возрождения, попробуем как–нибудь ближе подойти к этому сложнейшему предмету и уловить его исторический смысл, не связывая себя никакими односторонними предрассудками и никакими вкусовыми настроениями.

Само собой разумеется, что сделать это очень трудно и что при всей своей самокритике мы все же едва ли сумеем полностью отказаться от некого рода исторических условностей и считать свою работу окончательно объективной и безусловно завершенной.

Скажем только одно: либерально–буржуазная лакировка Возрождения давно уже потеряла всякий кредит, так что Возрождение оказывается для нас теперь эпохой не только одних гениев, но и весьма интенсивного индивидуализма, часто развязного, доходившего до прославления аморальных сторон жизни, оправдания преступности. Реакционная характеристика Возрождения в угоду прославлению средневековья в настоящее время тоже никуда не годится. Возрождение—это весьма специфический и ни на что другое не сводимый тип духовной и материальной культуры.

Некоторые приблизительные черты этого возрожденческого культурно–исторического типа мы и попробуем здесь, не претендуя на полноту, наметить [44].

Начнем с того, что всем известно и что часто повторяется, хотя и в слишком общей форме. Например, объявляется, что Возрождение выдвинуло на первый план человека и что именно на этом человеческом самоутверждении и строилась вся эта грандиозная эпоха. Да, несомненно, Возрождение есть эпоха выдвижения на первый план человека. Но ограничиться данным тезисом — это значит полностью преградить для себя всякий путь к анализу исторического смысла этой эпохи.

Когда историки говорят о переходе от общинно–родовой формации к рабовладению, то этот переход обыкновенно тоже мотивируется развитием человеческой личности, которая перестала вмещаться в рамки первобытного коллективизма. Когда изображается греческая классика и век Перикла, то тоже пишут о расцвете личности (хотя рабовладение в это время было уже достаточно развито). При переходе от классики к эллинизму тоже обычно говорится о слишком большой дифференциации отдельной личности, для которой классический полис уже якобы оказывается тесной средой. Не перестают говорить о личности и при переходе от языческой античности к средневековому христианству. Ведь в христианстве в качестве главной задачи тоже ставится спасение отдельного человека, так что само Божество воплощается здесь в человеческую личность для того, чтобы помочь человеку спасти себя навечно, искупив все человеческие грехи, начиная с первородного.

О Возрождении тоже говорится, что это была эпоха именно выдвижения человека. Это—правильно, но недостаточно и мало соответствует строгим требованиям исторической науки. История вообще немыслима без человеческого развития, и каждая новая эпоха представляет новый этап в этом развитии. И поэтому характеристика Возрождения как эпохи развития человека может быть применима вообще к любой другой эпохе и никакой специфики Возрождения одним этим указанием на выдвижение человека ровно никак не дается.

Далее, весьма часто мы находим утверждение, что в рассматриваемую эпоху выступил не просто человек, но именно «земной» человек. Но и этот тезис требует обязательного уточнения. Подавляющее большинство деятелей Возрождения были верующие католики. А когда произошло отпадение от католицизма протестантства, то большинство протестантов, отвергая официальную церковь, стали выставлять столь строгие потусторонние идеалы, что превосходили в этом отношении даже многих ревнителей католицизма. Лютер писал такие стихи на религиозные темы, которые можно назвать только продуктом религиозного фанатизма. А Кальвин выдвигал такие жесткие религиозно–моралистические идеалы, что никакого аскетизма не хватило бы для их достижения. Однако действительно «земных» мотивов в литературе Возрождения попадается очень много и, конечно, больше, чем в средние века. Но все эти «земные» мотивы здесь очень сильно переплетены с «небесными» мечтами и надеждами и с «небесной» моралью.

Лоренцо Валла, говорят, проповедовал эпикурейство. Но говорить так—значит искажать историческую действительность. В известном трактате «О наслаждении» Лоренцо Валла действительно приводит восторженную речь некого эпикурейца. Однако с не меньшей силой выступает в этом трактате со своей речью и философ–стоик. А все перекрывается речью христианина, который опровергает и стоиков и эпикурейцев и проповедует, что истинное блаженство будет только в раю. При анализе трактата Валлы нельзя игнорировать речи стоика и христианина, делая упор лишь на речь эпикурейца с его проповедью наслаждений. Иначе Лоренцо Валла предстанет как теоретик только «земного» человека. Но и подробный разбор самой этой эпикурейской речи у Лоренцо Валлы тоже приводит к достаточно сложным результатам, чтобы просто говорить здесь об апологии исключительно «земного» человека.

Если даже взять прямых защитников Эпикура, как, например, Козмо Раймонди (ум. в 1435), то и у них вовсе нет проповеди примитивного земного наслаждения, которое как таковое они приписывают только скотам, но которое у людей должно сопровождаться заботой о здоровом и цельном человеке, заботой о всех людях и здоровым жизненным утилитаризмом. Можно сказать, что во всей огромной литературе Возрождения, кроме Рай–монди, очень трудно найти такой трактат, который доказывал бы истинность чисто эпикурейской философии. Но если такой трактат и будет найден, то возникнут большие трудности при сопоставлении его с подлинным античным Эпикуром, который проповедовал весьма аскетический образ жизни, выставлял на первый план созерцательное отношение к действительности, признавал бытие богов и считал их идеалами человечества и вообще не имел ничего общего с мелкой погоней за житейскими удовольствиями.

Необходимо заметить, кроме того, что виднейшие и самые знаменитые представители Возрождения уже совсем не имеют ничего общего с апологией «земного» человека. Конечно, много «земных» черт можно найти и у Боккаччо и у Петрарки, но философия жизни у этих писателей чрезвычайно сложна, не говоря уж об их конечном раскаянии в приверженности к «земным» благам.

Далее, что «земного» можно найти у таких корифеев Возрождения, как Боттичелли, Микеланджело, Рафаэль или Тициан? Если угодно, можно называть мировоззрение Леонардо земным на том хотя бы основании, что подлинной философией он считает живопись. Но и это соображение для нас было бы весьма сомнительным. А кроме того, сам Леонардо в конце концов отказался и от своего механицизма, и от своей «живописной» философии, и, если судить по его интимным записям, вообще запутался в своих исканиях, и даже принес перед смертью церковное покаяние. Самый крупный философ и эстетик Возрождения, особенно ценимый Марксом, Николай Кузанский, был кардиналом, а другой, тоже крупный философ и эстетик Возрождения, Марсилио Фичино, — каноником. Знаменитый антицерковный мыслитель Джордано Бруно дал весьма поэтическую концепцию пантеизма со ссылками на Платона и Плотина с проповедью эстетики «героического энтузиазма» и с утверждением бесконечности Вселенной и множественности миров.

Повторяем, что «земных» черт в эпоху Возрождения было, может быть, и больше, чем во всякую другую эпоху, но это не было исторической спецификой Возрождения.