Чтобы представить себе более наглядно существо неоплатонизма, залегавшего в глубинных основах эстетики Возрождения, необходимо обратить внимание вот на что. Поскольку античный неоплатонизм появился в эпоху наибольшего и для античности самого крайнего развития философско–эстетической мысли, его представители с самого начала стали замечать, что все основные категории античной философии выступали в отдельности в разные периоды античной мысли. На самом же деле с точки зрения утонченной рефлексии неоплатонизма любая категория мысли присутствует в любой другой категории мысли, так что, вообще говоря, неоплатоники стали понимать необходимость проведения по всей философии такого принципа, который только и можно назвать принципом «все во всем». В самом деле, для того чтобы материя имела то или иное осмысленное оформление, нужно было привлечь кроме материи еще и идею этой материи, так что идея помогала разобраться в хаосе материи и стала принципом ее познавания. Но ведь если рефлектировать такое соотношение идеи и материи до логического конца, то нужно было постулировать понимание не только материи с точки зрения ее идеи, но и понимание идеи с точки зрения соответствующей материи. Осмыслялась не только материя, заново осмыслялась и сама идея, которую тоже стали понимать не абстрактно, но во всем бурлении и клокотании материальной жизни, которую идея была призвана осмыслять и оформлять. Точно так же и, например, природа, которая раньше понималась как осмысленная и оформленная через идею, стала требовать в неоплатонизме такой идеи, которая тоже бы несла с собой всю бесконечно разнообразную картину природных явлений, природных превращений и бесконечного круговорота рождений и смертей. И вообще—неоплатоническая рефлексия стала находить всякую категорию в каждой другой категории, стала требовать отражения всего решительно во всем, так что любое понятие оказывалось пронизанным всеми другими понятиями и во всем бытии фиксировалась эта вечная диффузия всего во всем. И эта понятийно–диффузная рефлексия, бывшая в старом платонизме только в виде зародыша, развилась в античном неоплатонизме в роскошную картину всеобщей бурлящей жизни и стала в эпоху Возрождения основанием для превращения всего бытия и жизни в эстетический феномен, который, нисколько не отрицая божественно–природного объективизма, был и вечно бурлящей жизнью природы и космоса, и предметом захватывающе всестороннего созерцания.

Вся жизнь и природа, все бытие и даже Само Божество имеют тенденцию в эстетике Возрождения стать предметом самодовлеющего и ликующего созерцания, стать эстетическим феноменом. Но во что превратилось бы такое эстетическое отношение к действительности, если бы здесь вообще не было ничего, кроме эстетического феномена? Ведь оно превратилось бы в то эстетство, которое появилось лишь в конце XIX—начале XX века, то есть в эпоху самого решительного субъективизма и даже солипсизма, который ничего и не предполагал иного, кроме субъективных ощущений отдельного человека. С таким эстетством возрожденческое понимание мира и жизни как эстетических феноменов ничего общего не имеет. И это получилось потому, что эстетический феномен стал разрабатываться здесь именно неоплатонически. Нужно было только довести до конца антично–средневековый неоплатонизм, не ограничивая его одним учением о примате идеи над материей, но продумывая в нем до конца также и то, во что же превращается сама материя, если она всерьез осмыслена и оформлена через идею. Ведь в этом случае и сама материя оказывалась чем–то идеально оформленным и все бурление жизни человека и природы тоже получило свое идеальное оправдание. Кроме того, и тот артистически–творческий человек, с указания на которого мы начали, тоже получал свое идеальное оправдание.

Типов этого неоплатонизма в истории мировой эстетики было, можно сказать, бесчисленное количество. Одни типы были более строги и аскетичны, другие—более привольны и свободомыслящи, а третьи и попросту были светскими, крайне либеральными, жизнерадостными и жизнеутверждающими, почти игривыми и беззаботными. Много таких типов было, конечно, и в эту весьма длительную эпоху Возрождения.

Строгий, благоговейный, но уже эстетически–восторженный тип неоплатонизма можно найти, как мы сказали выше, уже в XII веке во Франции, где аббат Сугерий написал своеобразный эстетический трактат, который с полным правом необходимо считать проектом готического неоплатонизма.

В XIII веке в Италии действовала мощная философская школа, с которой связывается «расцвет средневековой схоластики». Философы, входившие в эту школу, и прежде всего Альберт Великий, Фома Аквинский, Бона–вентура и Ульрих Страсбургский, являются вовсе не ари–стотеликами, но самыми настоящими неоплатониками, правда с аристотелевским уклоном. Это—строгое богословие, хотя уже эстетически насыщенное [52] именно на почве указанной у нас только что понятийно–диффузной рефлексии.

В XIV веке прославился своим неоплатонизмом Мей–стер Экхардт, но уже с оттенком принципиального субъективизма.

Первая половина XV века характеризуется таким неоплатоником мирового масштаба, как Николай Кузанский. Он тоже был по преимуществу богословом, но его богословие отличалось яркими чертами небывало конкретной математики и небывало эстетически насыщенной натурфилософией, которую многие исследователи (правда, чересчур преувеличенно) понимали как самый настоящий пантеизм.

Но если угодно находить в эпоху Возрождения максимально светский и, мы бы даже сказали, веселый неоплатонизм, то тут не обойтись без Платоновской академии во Флоренции в конце XV века, которую возглавляли знаменитый Марсилио Фичино (1433—1499) и его заместитель и преемник, правда во многом противоположный ему, Пико делла Мирандола. Об этом флорентийском типе светского возрожденческого неоплатонизма необходимо сказать подробнее.

Невозможно даже сказать, чего тут было больше: неоплатонизма или гуманизма, религии или свободомыслия, духовности или светскости, небесных восторгов или простейших, прелестнейших земных радостей, серьезности или легкомыслия [53].

И среди этого подлинно возрожденческого быта Марсилио Фичино перевел на латинский язык всего Платона (1477), всего Плотина (1485), частично Дионисия Ареопа–гита, неоплатоников Порфирия, Ямвлиха и Прокла и других античных философов и писателей. Тут же он занимался и астрологией, демонологией и колдовством, за что не раз таскали его в инквизицию, от которой он, впрочем, сумел отвертеться. Кроме того, он был еще и католическим духовным лицом, совершающим богослужения и наставляющим верующих в их искании спасения души. И притом он был не простым духовным лицом. Он был каноником (то есть настоятелем кафедрального собора) во Флоренции.

Пико делла Мирандола (1463—1494), второй по важности представитель Флорентийской академии, признавая божественное творение человека, писал, что человек, для того чтобы быть настоящим человеком, должен еще и сам себя творить, сознательно и постоянно себя усовершенствовать.

Мы не будем здесь говорить о поэтическом творчестве Платоновской академии. Об этом не трудно прочитать в общих руководствах по истории литературы. Но мы все–таки должны сказать, что творчество это было жизнеутверждающее, светское и веселое, ученое и юношески наивное, а если тут и была капля мистицизма, то она делала эту поэзию только еще более острой, еще более светской, еще более веселой и игривой. Насколько можно судить, эстетика Платоновской академии во Флоренции в конце XV века была одним из самых ярких, одним из самых последовательных и одним из самых убедительных типов не только теоретической, но как раз именно практически бытовой эстетики Ренессанса.

Наконец, если угодно найти неоплатоническую эстетику Возрождения в ее систематическом виде, то необходимо будет указать на «Диалоги о любви», написанные в 1501—1506 годах Леоном Эбрео (1461—1521) и изданные только после смерти автора, в 1535–м. Эти диалоги— самая настоящая эстетика. Прежде всего здесь излагается учение о формах вещей, что уже одно свидетельствует об эстетической направленности автора. Эти формы вещей познаются не разумом, но интуитивно, хотя, как и полагается для неоплатонизма, интуиция здесь мыслится как умопостигаемая, и притом в иерархически разнообразном ее проявлении. Мало того, субъективным коррелятом всякой такой формы является любовь, в чем неоплатоническая эстетика тоже сказывается весьма ярко. И любовь эта у Леона Эбрео не только человеческая, но и космическая, поскольку ею пронизан весь мир. И она не только космическая, но и божественная, так как Божество преисполнено любви и к себе самому, и к человеку, и ко всему миру. Имеются сведения о прямой связи Леона Эбрео с Пико делла Мирандола, посему и нужно считать, что его эстетика есть не что иное, как систематическое завершение указанного у нас выше флорентийского неоплатонизма.

В нашем кратком изложении нет возможности даже и перечислить все разновидности и оттенки неоплатонической эстетики Возрождения. Однако нельзя пройти мимо тех двух ее разновидностей, которые имеют, можно сказать, мировое значение.