Микеланджело и вместе с ним личностно–материаль–ная эстетика приходят к естественному выводу, заключающемуся в невозможности построить совершенный космос, идеальный миропорядок средствами личностно оформленной материи. 1армония у Микеланджело таит в себе хаос, в котором, полные безумного отчаяния и безнадежной тоски, носятся в вечном круговороте одинокие и неприкаянные люди, осознавшие свою разобщенность и противопоставленность миру и друг другу. Но вырваться из этого хаоса безнадежности и бессмысленности и осознать свое место внутри христианского космоса эта отдельная изолированная личность тоже не может, как бы она к этому ни стремилась. Во всяком случае таково эстетическое мировоззрение в знаменитой фреске Микеланджело «Страшный суд» [59]. Столь же ясно об этом же свидетельствуют и стихотворения Микеланджело, написанные в поздний период жизни.

В заключение этого раздела о возрожденческом платонизме схематически, ради яснейшего представления себе эстетики Возрождения, можно сказать так.

Эстетика Ренессанса в основном—это гуманистический неоплатонизм Платоновской академии во Флоренции в последние десятилетия XV века. К этой эстетике примыкают справа в средневековом смысле более ортодоксальные системы Николая Кузанского и Фомы Аквинского. Слева же, в результате постепенного отхода от средневековой ортодоксии, идут учение систематически мыслящего Леона Эбрео (1461—1521) и пифагорействую–щая концепция Луки Пачоли (1445—1509). В результате же нарастающего превращения неоплатонизма в пантеизм мы имеем итальянских натурфилософов XVI века, кончая Джордано Бруно. Чисто же гуманистическая сторона эстетики Ренессанса, если рассуждать логически, а не хронологически, тоже предстает перед нами как постепенный отход от средневековой ортодоксии. Первые гуманисты—Данте, Петрарка и Боккаччо (XIV в.), — а также философы вроде Манетти (1396—1459) все еще очень близки к старой ортодоксии. Но уже Пико делла Мирандола (1463—1494)—каббалист, и Иоганн Рейхлин (1455—1522)—тоже каббалист, а Агриппа Неттесгейм–ский (1486—1535) — и вовсе теоретик и практик оккультных наук, волшебства и магии. Совсем гаснет гуманистический неоплатонизм у Лоренцо Валлы (1407—1457) и Пьетро Помпонацци (1462—1524). Важно понимать и отдельные промежуточные стадии гуманистическо–нео–платонической эстетики Ренессанса: непосредственно ей предшествуют номиналисты и немецкие мистики XIV века; переходным звеном от ранних форм Ренессанса к зрелым формам эстетики Платоновской академии во Флоренции является Альберти (1404—1472); а самокритику неоплатонизма следует видеть в маньеристских теориях субъективного примата в XVI веке (Вазари, Ломаццо, Цуккари).

На этой схеме наглядно виден предлагаемый нами способ истолкования функционирования основных исто–рико–эстетических категорий. Ни одна из них не мыслится у нас какой–то неподвижной и абстрактной глйбой, но всегда есть текучее сущностное становление, начиная от ее зарождения, переходя к ее расцвету и кончая ее увяданием и полной гибелью. Сказать, что эстетика Возрождения есть неоплатонизм, неверно, поскольку неоплатонизм неоплатонизму рознь и имеет различные градации. Сказать, что эстетика Возрождения есть гуманизм, тоже неверно, поскольку и гуманизм существовал здесь только в виде становления, иной раз едва заметного. Сказать, что эстетика Возрождения опиралась на античность или целиком отбрасывала средневековье, опять же неверно, поскольку рассуждающие так исследователи находятся во власти неподвижных абстрактно–метафизических категорий и игнорируют их всегдашнее становление. А то, что это становление должно было иметь также свои и неподвижные точки, составляющие опору для точной терминологии, — это ясно само собой уже на основании общей диалектики, которая представляет себе всякое движение как слияние прерывности и непрерывности. Такой основной и специфической для эстетики Возрождения точкой является, как мы говорили вначале, художественно–творческий антропоцентризм, мыслящий себя в окружении жизни и бытия как чисто эстетических феноменов. Все остальное в эстетике четырехвекового Возрождения является только бесконечно разнообразным становлением этого основного эстетическо–мировоззренческого центра, а именно—гуманистического неоплатонизма.

Сейчас мы подошли к такому пределу нашего изложения, когда наступает пора начать разговор о гуманизме, о котором до этого мы упоминали более или менее случайно.

Эту практическую сторону эстетики и вообще мировоззрения Ренессанса можно выделять только весьма условно и часто даже совсем без надлежащей исторической и логической точности. В науке весьма часто объявляют гуманистами даже таких коренных неоплатоников, как Николай Кузанский, Марсилио Фичино или Джордано Бруно. И это совершенно правильно. Только при этом нужно понимать и уметь анализировать то обстоятельство, что уже сам возрожденческий неоплатонизм, даже без специальных общественно–личных теорий, не мог не становиться гуманизмом, поскольку и он сам был основан все на том же принципе артистического антропоцентризма, который мы тоже формулировали выше, в разделе об основных принципах Ренессанса.

Между неоплатонизмом и гуманизмом в эпоху Ренессанса существовало не только единство, но, можно сказать, даже и тождество. Чтобы быть гуманизмом, возрожденческому неоплатонизму не надо было иметь специально каких–нибудь подчеркнуто прогрессивных общественно–личных и вообще практических учений. И чтобы быть неоплатонизмом или по крайней мере быть близким к нему учением, гуманизму вовсе не нужно было специально базироваться на тех или иных античных или средневековых разновидностях неоплатонизма. Одни мыслители Ренессанса были больше неоплатониками, чем специально гуманистами, а другие были больше гуманистами, чем специально неоплатониками.

Эстетика Ренессанса, вообще говоря, — это самое причудливое соединение неоплатонизма и гуманизма, понимание которого в отдельных случаях требует весьма немалых усилий. Поэтому не будет ошибкой, если мы в последнем счете сведем всю эстетику Ренессанса либо на гуманистический неоплатонизм, либо на неоплатонический гуманизм. Что же касается отдельных оттенков этой общей гумани–стическо–неоплатонической или неоплатоническо–гумани–стической эстетики, то оттенков этих в эпоху Ренессанса можно находить бесконечное количество. Нужно сказать только одно: гуманизм и неоплатонизм в эпоху Возрождения обязательно взаимно предполагают друг друга. Без гуманизма возрожденческий неоплатонизм ровно ничем не отличался бы от антично–средневековых своих форм. Что же касается возрожденческого гуманизма, то допущение его вне всякого единства с неоплатонизмом заставляет характеризовать его лишь ничего не говорящими фразами, такими, например, совершенно лишенными содержания, как фразы о свободомыслии, демократизме или прогрессе. Остановимся сейчас на образе тех возрожденческих мыслителей, которые в нашей научно–литературной традиции по преимуществу квалифицируются как гуманисты.

Имена главнейших итальянских гуманистов эпохи Ренессанса общеизвестны. Мы ограничимся их перечислением. Однако необходимо настаивать на том, что чисто гуманистическая линия не совпадала с неоплатонической эстетикой, пронизывавшей собой весь Ренессанс, а состояла по преимуществу из общественно–политических, государственных, гражданских, педагогических, моральных и вообще практических тенденций возрожденческого человека [60].

Как подлинного начинателя гуманистического движения выставляют обычно Колюччо Салютати (1331—1404), который вырастал все еще на почве средневекового мировоззрения и, следовательно, какого–то, хотя и в переносном смысле, платонизма. Но он—передовой общественный деятель, демократ, противник тирании, установитель строгой, но вполне светской морали и предначинатель того флорентийского образа мышления, который к концу XV века, как мы знаем, расцветает в виде Платоновской академии во Флоренции. Весьма характерно для Салюта–ти выдвижение на первый план человеческой воли и свободы, а также превознесение гуманитарных наук (studia humanitatis) с риторикой во главе, что, несомненно, свидетельствует об основной эстетической направленности Са–лютати. В сравнении с человеческими законами законы природы, да и сама природа, есть нечто низшее. Но, как это естественно для гуманиста, все покрывается учением о Божестве, которое как раз и гарантирует для человека его свободную волю. Светская жизнь и светский прогресс, по Салютати, нисколько не противоречат теологии. То и другое рассматривается им в одной плоскости, потому что божественные и естественные законы есть для него одно и то же. Поэзия у Салютати тоже неразрывна с философией, так что специфичный для Возрождения теолого–поэтический общественно–моральный артистизм намечается уже в раннем итальянском гуманизме.

Вслед за Салютати обычно характеризуются еще другие деятели гуманизма, которые постепенно углубляли идею о самостоятельности, силе и могуществе человека, оставаясь, впрочем, далеко за пределами какой–нибудь, антицерковности или антирелигиозности. Назовем Никколо Николи (1363—1437), Леонардо Бруни (1369—1444), Поджо Браччо–лини (1380—1459). Л. Пизано (1396—1471) проповедовал любовь как основную мировую и человеческую силу и вместе с ней—наслаждение. Но подлинное наслаждение, считает он (не хуже, чем Лоренцо Валла), мы будем иметь только в раю. Все это: и проповедь светской любви, и учение о райском блаженстве—опять–таки только естественно для возрожденца и гуманиста, который был духовным лицом, даже каноником, и действие диалога о любви происходит в монастыре Святого Духа во Флоренции.

Джаноццо Манетти (1396—1459) в своем трактате «О достоинстве и превосходстве человека» (1452) [61] дает то, что, пожалуй, можно назвать настоящей гуманистической эстетикой, поскольку здесь человеческая личность прославляется и рассматривается как средоточие космической красоты, как идеальный образец гармонии всего мира. Кроме того, Манетти всячески прославляет величие и всемогущество Бога, который создал такое удивительное творение, как человек. Поскольку, однако, в человеке прославляется решительно все, и прежде всего его тело, не говоря уже об его интеллекте, то у Манетти мы должны находить как раз то слияние красоты человека и могущества Бога, которое мы и находили существенным для платонического гуманизма эстетики Возрождения. В этом виде гуманистическая эстетика, несмотря на свою религиозность и церковность, уже приобретала характер ереси, которая и была обнаружена тогдашними консервативными догматиками. На ту же тему о достоинстве человека писал, как мы знаем, и флорентиец Пико делла Мирандола в I486 году. В этих двух трактатах, Манетти и Пико, невозможно понять, чего в них больше, платонизма или гуманизма. Там и здесь признается создание человека Богом и прочие средневековые догматы. Но тут же утверждается, что и сам человек тоже должен участвовать в своем собственном создании путем дальнейшего и сознательно проводимого усовершенствования. Здесь мы находим полное подтверждение нашего тезиса о художественно–творческом и виртуозно–артистическом характере человека эпохи Возрождения. Между прочим, это слияние гуманизма с неоплатонизмом как раз и заставляет нас рассматривать гуманизм не только общеисторически, но и специально историко–эстетически.

Из гуманистов этого периода итальянской культуры мы, пожалуй, отметили бы Лоренцо Баллу (1407—1457), который прославился своей антипапской деятельностью, проповедью и защитой изящной классической латыни, враждой к школьному аристотелизму и защитой общественных и народных интересов перед лицом тогдашних церковных злоупотреблений. Однако радикализм Валлы не следует преувеличивать уже по одному тому, что его философия и эстетика все–таки оставались слишком индивидуалистическими и общественно–политические взгляды его оказались выраженными не столь ярко.

Все указанные у нас сейчас имена и философские направления связаны с тем, что можно назвать ранним итальянским гуманизмом и что относится, вообще говоря, к началу XV века. Историки Возрождения отличают от этого периода так называемый римский гуманизм, которьщ относится уже к середине XV века. Без специального исследования трудно в настоящее время сказать, образуют ли деятели этого римского гуманизма какую–нибудь новую ступень в эстетике Ренессанса. Однако здесь, несомненно, начальный итальянский гуманизм приобретал более радикальные формы, отчасти уже выходившие за пределы Ренессанса в собственном смысле слова. Юлий Помпоний Лег (1428—1498) тоже основал свою гуманистическую Академию в Риме, тоже увлекался утонченной латынью, тоже считал себя органическим продолжателем античности, ставил на сцене римские комедии вполне светского содержания и, наконец, не гнушался даже языческих культов и ритуалов. Филиппо Буонаккорси (1437—1496), носивший в этой Академии имя Каллимаха Экпериента, доходил до отрицания бессмертия души и до преклонения перед Эпикуром, причем этот материализм он соединял со своеобразным рационализмом. Бартоло–мео Сакки (1424—1481), или Платина, опять возвращался на пути неоплатонизма, но соединял этот последний с теорией гражданских доблестей, сильной личности и монархической государственности. Смешанный и не вполне продуманный до конца принцип римского гуманизма приводил к тому, что одни папы преследовали сторонников этого гуманизма, другие же, наоборот, вполне допускали их свободную гуманистическую деятельность.