В заключение этого краткого обзора платоническо–гуманистической эстетики эпохи Возрождения скажем несколько слов о том, как понималась наука в эпоху Возрождения и как она была связана с общей философией того времени, и особенно с общей эстетикой. Дело в том, что обыкновенно наука эпохи Возрождения ставится слишком безоговорочно в контекст общей истории науки в Новое время. Конечно, к такому контексту подходят, да и то с большими оговорками, такие мыслители, как Коперник, Кеплер или Галилей. Но гораздо более характерно для эпохи Возрождения, что здесь никакой платонизм и никакой гуманизм не мешал виднейшим деятелям того времени заниматься астрологией, магией и так называемым герметизмом, который был в последние времена античности фантастическим и полумифологическим направлением мысли, сохранившимся в виде целого ряда трактатов. Эта литература имеет прямое отношение к неоплатоническому гуманизму, потому что вполне отвечает тогдашним мифологическо–поэтическим взглядам на Божество, природу и общество [66].

Расцвет ренессансной астрологии последовал за приездом в Италию (1438) византийского ученого 1еоргия 1емиста Плифона, который оказал значительное влияние на самый ранний период Флорентийской академии. Однако и в последующем ее развитии, и даже в период ее расцвета астрология и магия ни в каком случае не умирали. Если коснуться такого вождя Флорентийской академии периода расцвета, как знаменитый Марсилио Фичино, то ему принадлежал труд «De vita triplici» («О троякой жизни», 1482—1489), третья часть которого посвящена как раз астрологии и магии. Здесь под влиянием неоплатонизма и герметизма доказывалось, что Мировая Душа порождает все низшие силы и существа с помощью звезд и созвездий, что все индивидуальные различия объясняются расположением планет или звезд и что сама Мировая Душа получает свою энергию от солнца. По приказу Козимо Медичи, Фичино перевел в 1463 году весь позднеантичный Coprus Hermeticum, который был издан в 1471 году со вступительными замечаниями того же Фичино под названием Argumentum («Содержание»). Другой главный представитель Флорентийской академии, Пико, в своем раннем труде Conclusiones («Заключения», 1486) утверждал, что «никакая наука не убеждает нас в большей степени в божественности Христа, чем магия и Каббала» [67]. Правда, в 1495 году в другом своем труде, Disputationes adversus astrologiam divinatricem («Рассуждения против гадательной астрологии»), Пико, наоборот, утверждал, что астрология вредна для религии и что она является лженаукой, на которую нельзя полагаться.

Что касается астрологии за пределами Флорентийской академии, то здесь тоже можно указать довольно много авторов, которые защищали астрологию, хотя и были противниками последней. Что касается защитников астрологии, то мы укажем следующих. Лука Белланти из Сиены в своей защите астрологии (1498) опирался на Фому Аквинского, Иоанна Дамаскина, Аристотеля, Птолемея, Дунса Скота и других. В защиту астрологии писали также Джованни Понтано (1512), Якоб Шонхейнтц (1502), Джироламо Кардано (1544) и многие другие. Были и противники астрологии, как, например, знаменитый Джироламо Савонарола, а также племянник Пико делла Мирандола, Джан–Франческо Пико.

Из защитников магии кроме указанных выше Фичино и Агриппы Неттесгеймского упомянем еще Джованни делла Порта [68], который в своем труде по магии коснулся ее истории и природы, а также дал практические наставления в магическом искусстве, подкрепляя свои рассуждения ссылками на Пифагора, Эмпедокла, Демокрита, Платона, Гермеса Трисмегиста, Плотина, Ямвлиха.

Что касается, наконец, специально герметизма, то его не игнорировали даже такие ученые, как Николай Коперник, такие философы, как Пико делла Мирандола (и притом в своем труде «О достоинстве человека») или Томмазо Кампанелла и Джордано Бруно [69], а также такой писатель, как Агриппа д'Обинье. Большими поклонниками герметизма были Людовико Лаццарелли и Джорд–жио Венето.

Таким образом, художественный и поэтический подход возрожденческого человека к Божеству, к природе и всему миру и к человеческому обществу не создавал никаких предпосылок для точной науки, как ее впоследствии стало понимать Новое время. Наука была насквозь пронизана поэзией и мифологией, а также магией, астрологией и алхимией. Но это значит также и то, что везде в науке Возрождения играла огромную, если не прямо ведущую, роль эстетика. Сюда же нужно отнести и общеизвестный энциклопедизм эпохи Возрождения, тоже связанный с младенческим состоянием науки. Тут было много поэзии, мифологии и магии, как было много и зачатков точной науки. Но абстрактная и точная наука—это не идея эпохи Возрождения, хотя наука Возрождения, вообще говоря, и является вполне определенным зародышем науки Нового времени.

Неоплатонический гуманизм, или гуманистический неоплатонизм, достаточно близко характеризует собой эстетику Возрождения в ее общем и принципиальном виде. Однако никакая историческая эпоха не характеризуется только своим общим принципом, хотя без него никакие исторические характеристики вообще невозможны. Изучая материалы данной исторической эпохи, историк всегда наталкивается на множество разного рода деталей, которые иной раз предусмотрены в основном принципе эпохи, а иной раз предусмотрены отдаленно и без специального исследования остаются непонятными. Это особенно нужно сказать об эстетике Возрождения. Поскольку здесь на первый план выдвинут свободомыслящий субъект, к тому же творчески изощренно настроенный, то здесь больше, чем где–нибудь, можно было ожидать всякого рода колебаний и неустойчивости мировоззренческой картины, субъективистических гиперболизмов и противоречий, доходивших иной раз до полного анархизма, отчаяния и даже самоотрицания. Для характеристики этой эстетической пестроты Возрождения имеются бесчисленные материалы. Мы приведем здесь только два–три примера как принципиально выдержанной эстетики Возрождения, так и ее противоречивой пестроты, доходившей, повторяем, до анархизма и самоотрицания.

Ренессанс отличался от других эпох не только тем, что выдвигал на первый план человека, — так или иначе понимаемый человек стоял в центре и античной и средневековой эстетики, и в частности литературы, — но тем, что ренессансный антропоцентризм нашел свое выражение в одновременном совмещении глубины и серьезности интимно–личного настроения отдельного субъекта и его глубоких неоплатонических интуиций с жизнеутвержде–нием и жизнерадостностью, с легкостью и артистизмом в проявлениях этого жизнеутверждения и жизнерадостности.

Нас не может удивлять тот факт, что своего наивысшего расцвета это совмещение глубины философского неоплатонизма с возрожденческой жизнерадостностью достигло во флорентийской Платоновской академии, поскольку именно здесь серьезность философских устремлений сочеталась с весьма привольным и свободно организованным бытом. В результате такого сочетания здесь процветает и поэтическое творчество, причем разрабатываются как античные, так и народные итальянские мотивы.

Примером тому может служить поэтическое творчество Лоренцо Великолепного, при котором расцветает Платоновская академия. Лучшими произведениями Лоренцо, отстаивавшего права итальянского языка, являются его карнавальные песни, которые распевались участниками карнавалов, устраивавшихся самим же Лоренцо.

Так, одна из этих песен посвящена триумфу Вакха и Ариадны. Лейтмотивом ее являются первые четыре стиха, повторяющиеся снова в конце, а их две последние строчки звучат рефреном на протяжении всей песни.

Юность, юность, ты чудесна, Хоть проходишь быстро путь. Счастья хочешь—счастлив будь Нынче, завтра — неизвестно. («Триумф Вакха и Ариадны». Пер. В. Брюсова)

Особенно прославился своим поэтическим мастерством Анджело Полициано, которого можно назвать придворным поэтом Лоренцо Великолепного. Полициано соединял в себе серьезный научный интерес к античной литературе с виртуозностью стихотворной техники. В «Сказании об Орфее» Полициано разрабатывает известный миф об Орфее и Эвридике. Особенно эффектны здесь те моменты, где Орфей узнает о гибели Эвридики и затем, сокрушаясь, решается отправиться в Аид и вызволить возлюбленную. Песни Орфея трогают Плутона и Прозерпину. Причем последняя так говорит Плутону:

О, сладостный супруг мой! Я не знала, Что жалость проникает к сей равнине, Но вот наш двор она завоевала, Мое лишь ею сердце полно ныне, Со страждущими вместе застонала И Смерть сама о горестной кончине. Изменят пусть суровые законы Любовь, и песнь, и праведные стоны.