«И так как сила его лучей, по их обыкновению, заставила меня закрыть глаза, то, заметив свою ошибку, я открыл глаза и, глядя в упор на солнце, сказал: «О мое солнце, которого я так желал, я больше не хочу видеть ничего другого, хотя бы твои лучи меня ослепили». Так я стоял, вперив в него глаза; и когда я постоял немножко таким образом, я вдруг увидел, как вся эта сила этих великих лучей кинулась в левую сторону сказанного солнца; и, так как солнце осталось чистым, без своих лучей, я с превеликим наслаждением на него смотрел; и мне казалось удивительным, что эти лучи исчезли таким образом. Я размышлял, что это за божественная милость, которая мне была в это утро от Бога, я говорил громко: «О дивное твое могущество, о славная твоя сила! Сколь большую милость ты мне творишь, чем то, чего я ожидал!» Мне казалось это солнце без своих лучей ни более ни менее как сосудом с чистейшим расплавленным золотом. Пока я созерцал это великое дело, я увидел, как посередине сказанного солнца что–то начало вздуваться и как росли эти очертания этого самого вздутия, и вдруг получился Христос на кресте из того же вещества, что и солнце; и он был такой красоты в своем всеблагостном виде, какой разум человеческий не мог бы вообразить и тысячной доли; и пока я это созерцал, я говорил громко: «Чудеса, чудеса! О Боже, о милосердие Твое, о могущество Твое бесконечное, чего Ты меня удостаиваешь в это утро!» И пока я созерцал и пока говорил эти слова, этот Христос подвигался в ту сторону, куда ушли его лучи, и посередине солнца снова что–то начало вздуваться, как уже было раньше; и когда вздутие выросло, оно вдруг превратилось во образ прекраснейшей Мадонны, которая как бы восседала очень высоко со сказанным Сыном на руках, с прелестнейшим видом, словно смеясь; с той и с другой стороны она была помещена посреди двух ангелов, прекрасных настолько, насколько воображение не досягает. И еще я видел на этом солнце, по правую руку, фигуру, одетую подобно священнослужителю; она стояла ко мне спиной, а лицо имела обращенным к этой Мадонне и к этому Христу. Все это я видел подлинным, ясным и живым и беспрестанно благодарил славу Божию превеликим голосом. Когда это удивительное дело пробыло у меня перед глазами немногим более восьмой часа, оно от меня ушло; и я был перенесен на этот мой одр. Тотчас же начал я сильно кричать, громким голосом говоря: «Могущество Божие удостоило меня показать мне всю славу свою, каковой, быть может, никогда еще не видело ничье смертное око; так что поэтому я знаю, что буду свободен, и счастлив, и в милости у Бога» (I, 122).

Так возвышенно настроена душа этого яростного и необузданного во всех желаниях и стремлениях, далеко не безгрешного, вечно беспокойного, вплоть до прямого буйства, человека.

Нельзя сказать, чтобы он был столь уж ревностным католиком или религиозным фанатиком. Скорее, напротив. Иной раз необузданность приводит его к тому, что он сводит дружбу с неким сицилийским священником, который оказывается некромантом. И так как Бенвенуто был в то время несчастно влюблен в одну сицилийскую девочку, которую мать увезла от него, то он решается воспользоваться искусством некромантии и с помощью вызванных демонов вернуть себе возлюбленную. Дважды заклинаниями некроманта Колизей наполнялся множеством демонов, которых Бенвенуто просит об этой девочке, и он–таки получает свое, так как ровно через месяц, в положенный срок, он находит свою сицилианку и добивается желаемого.

«Так я пробыл с нею от двадцати двух часов до следующего утра с таким удовольствием, что равного никогда не имел. И пока я наслаждался этим удовольствием, мне вспомнилось, что в этот самый день истекал месяц, который мне был предсказан демонами в некромантическом круге. Так что пусть посудит всякий, кто с ними путается, через какие неописуемые опасности я прошел» (I, 69).

Бенвенуто верит и в астрологию. Поэтому в своих несчастьях он обыкновенно винит звезды и их зловредную силу, которая противостоит силе благого Божества (например, VI, 71).

Но само это Божество, как бы великолепно и возвышенно ни рисовался его облик у Бенвенуто, часто оказывается неразличимым с природой. Поэтому в начальном сонете, открывающем книгу, мы читаем:

Я жизнь мою мятежную пишу В благодаренье господу Природы, Что, дав мне душу, блюл ее все годы, Ряд знатных дел свершил я и дышу. Мой Рок жестокий без вреда сношу; Жизнь, слава, дар, давящий все народы, Мощь, прелесть, красота и стать породы; Поправ одних, другим вослед спешу. Но мне премного жаль, что столько ране Средь суеты потеряно годин: Наш хрупкий разум ветр разносит всюду. Раз тщетно сетовать доволен буду, Всходя, как нисходил желанный сын[72], В цветке, возросшем в доблестной Тоскане.

Эта природа наделила Бенвенуто нелегким нравом. Его предки, как он пишет (I, 3), «люди ратные и весьма храбрые». Сам Бенвенуто на протяжении всей жизни отличался также храбростью, которая в соединении с его темпераментом нередко приводила к роковым последствиям для тех, с кем Бенвенуто ссорился.

Как в темнице все силы его необузданной души устремились к Богу, так при всяком подвернувшемся случае весь его темперамент выливался в самых необузданных выходках и самых решительных действиях. Однажды в молодости он решительно бросился на защиту брата и яростно отбивался от разбушевавшейся толпы, вооруженной шпагами и камнями (I, 16). Некий 1ерардо, с которым у Бенвенуто вышла ссора, толкнул его. «Тотчас же обернувшись и видя, что он этому смеется, я так хватил его кулаком в висок, что он упал без чувств, как мертвый». И когда братья этого Герардо пытались ему помочь, Бенвенуто сказал: «Если кто из вас выйдет из лавки, то другой пусть бежит за духовником, потому что врачу тут нечего будет делать» (I, 16). «О, предатели, сегодня тот день, когда я вас всех убью» (I, 17), — это и такого рода восклицания не сходят с языка Бенвенуто.

Единственное, что объединяет этого неистового разбойника с тем возвьппеннейше настроенным субъектом, которого мы, правда, застаем в тюрьме (хотя Бенвенуто и утверждает, что его заточили совершенно безвинно), — это предельная напряженность всех его сил во всех предприятиях, за какие бы он ни взялся. Он не знает никаких пределов ни в чем, и поэтому в своем устремлении к Богу он достигает Божьего престола и лицезреет непосредственно самого Христа и Деву Марию, ведомый апостолом Петром. Так же страстно предаваясь некромантии, он вызывает целые полчища демонов, однако и здесь добивается своего. Точно так же в своем гневе он не знает никаких границ, и дело часто доходит до смертоубийства.

Есть еще одна черта, которая объединяет все эти различные стороны характера Бенвенуто и подводит нас уже непосредственно к его художественному мастерству. Это виртуозность и артистизм, с которыми Бенвенуто проделывает все, что ему ни приходится делать. Свои страдания в тюрьме он умеет облечь в форму совершенных стихотворений, и они преломляются в видениях, описанных таким образом, что перед нами возникает эстетически совершенное и прекрасное зрелище. Его владение оружием—это владение искусством, в котором ему почти нет равных. Если он играет на флейте, то его игра совершенна. «Я сказал одной из этих моих сестер, чтобы мне принесли флейту; и хотя у меня все еще была лихорадка, но так как инструмент этот очень неутомительный, то у меня не случилось перебоев, когда я играл с такой прекрасной постановкой рук и языка, что отец мой, вдруг войдя, благословил меня тысячу раз» (I, 11). Когда он в числе прочих играет папе Клименту мотеты, то последнему приходится сказать, «что он никогда еще не слышал, чтобы музыка звучала более сладостно и более согласно» (I, 23). Если он стреляет из пищали, то и здесь достигает удивительной меткости. «Я любил заряжать свою пищаль не иначе как одиночной пулей, так что единственно благодаря искусству постреливал много. У меня была гладкая пищаль, собственной работы, и внутри, и снаружи ни одного такого зеркала не найти. Собственноручно также изготовлял я тончайший порох, каковому я нашел наилучшие секреты, какие когда–либо до сего это кто–либо другой находил» (I, 27). Когда ему приходится защищать Рим и замок Святого Ангела от врагов, он проявляет такое искусство, будто к этому ремеслу он более склонен, «нежели к тому, которое считал своим». «Так что я, воодушевляясь, силился сделать то, чего не мог; достаточно того, что я был причиной, что замок в это утро спасся и что остальные пушкари снова принялись делать свое дело» (I, 34). Он стреляет так, что папа приходит в великое изумление (I, 37).

Что же касается его собственного искусства, то здесь ему нет равных. Некий Луканьоло, мастер изготовлять большие серебряные вазы, поднимает Бенвенуто на смех (I, 20), когда тот хочет сравняться с ним в этом искусстве, но Бенвенуто его превосходит, что сам Луканьоло признает и, осмотрев вазу, сделанную Бенвенуто, говорит его слуге: «Красивый мальчик, скажи своему хозяину, что он великий искусник» (I, 34). Другой мастер, Лаутицио, занимался только одним искусством вырезать печати и ничего другого не умел (I, 26). Бенвенуто превосходит и его в этом искусстве. «Другой превосходнейший искусник», миланец мастер Корадоссо, выделывал чеканные медальки из пластин, а флорентиец Америго был мастером финифтяного дела (I, 26). Бенвенуто осваивает их искусства и достигает в них совершенства.

Нечего и говорить о том, что в своем искусстве ювелира и золотых дел мастера он не знает себе равных и похвалы, им получаемые, о том свидетельствуют. Папы, кардиналы, короли, герцоги, аббаты и другие его знатные заказчики не устают твердить об этом, и вся «Жизнь Бенвенуто, сына маэстро Джованни Челлини, флорентийца, написанная им самим», полна такими и подобными отзывами о его искусстве. «Это величайший человек, который когда–либо рождался по его части» (I, 58). «Знайте, что такие люди, как Бенвенуто, единственные в своем художестве» (I, 74). «Поистине это слишком великие дела, сделанные одним–единственным человеком, они недостойны никакого другого человека» (I, 112). «Право, я не думаю, чтобы и древние когда–либо видели столь прекрасного рода произведения; потому что мне хорошо помнится, что я видел все лучшие произведения, и созданные лучшими мастерами всей Италии, но я никогда не видел ничего, что бы меня больше восхищало, чем это» (II, 9). «Моп ami — что означает: мой друг, — я не знаю, какое удовольствие больше, удовольствие ли государя, что он нашел человека себе по сердцу, или удовольствие этого художника, что он нашел государя, который ему предоставляет такие удобства, чтобы он мог выражать свои великие художественные замыслы» (II, 22).

Только в этих похвалах и заключается для Бенвенуто удовлетворение от его изумительного художественного дара, и ради этих похвал и за сопровождающими эти похвалы денежными вознаграждениями он ездит по Италии из города в город, уезжает во Францию и вновь возвращается в Италию. Ему все равно, кому служить. Лишь бы только ему платили и создавали условия для работы. И того, чьи похвалы он только что с удовольствием приводил, он тут же через несколько страниц называет скотиной.