Отец Бердяева — гвардейский кавалерист, дед — атаман, то есть административный и военный на­чальник донских казаков. Прадед был близок ко дво­ру и состоял в переписке с Павлом I. Как мы видим, Бердяев вел свое происхождение не только от дво­рян, но и от придворных вельмож, что, как сам он подчеркивал, сыграло немаловажную роль при фор­мировании его мировоззрения.

Хотя предки Бердяева со стороны отца носили вы­сокие воинские звания, всем им был свойствен неко­торый оппозиционный тон и неприязненное отноше­ние к церкви и церковности. Один из предков Бердяева был видным врагом крепостничества; гово­рили о нем, что в старости он всегда приходил в дур­ное расположение духа, повстречавшись на улицах Киева с монахом.

С предками по материнской линии дело обстояло иначе. Одна из бабок Бердяева еще при жизни своего отца тайно приняла постриг, хоронили ее — к вели­кому удивлению Бердяева, прежде ни о чем не по­дозревавшего, — в монашеской сутане. Другая баб­ка, овдовев, ушла в монастырь, где и окончила свои дни. Так в наследственности Бердяева меч — воин­ская доблесть предков по отцу — соединился с мис­тической приверженностью его бабок и прабабок церковно-монастырскому укладу жизни.

Согласно Соловьеву, сущность рыцарства есть единство меча и креста. Бердяев был подлинным ры­царем духа. Его философствование от начала и до конца представляет собой воинственную защиту хри­стианской веры.

В Киеве Бердяев родился, в Киеве и вырос. В этом прекрасном городе на Днепре несколько частей, и ка­ждая из них во времена Бердяева еще имела свою собственную философию. Дед и бабка его жили в древнем Печерске близ Киевской лавры, где было множество церквей. Там же высились остатки крепо­стных стен и арсенал. На улицах то и дело попада­лись монахи и военные. Этот замкнутый, почти не затронутый изменениями мир не терпел светских увеселений или легкомысленной суеты. Дед и бабка Бердяева жили в собственном доме, окруженном са­дами. А родители его поселились в другой части го­рода, где жизнь дворянства и чиновничества уже была затронута духом нового времени, что влияло и на ощущение жизни, и на самый ее стиль. Красивый и тоже окруженный садами дом, где рос Бердяев, был куплен на деньги, полученные от продажи от­цовского имения. «Отец мой, — пишет Бердяев в ав­тобиографии,[53] — всегда имел тенденцию к разоре­нию». Эта тенденция была, впрочем, свойственна не только отцу Бердяева, но и очень многим русским дворянам, владельцам крупных поместий, что, конеч­но, следует понимать как черту той эпохи, когда рос Бердяев. Ведь он родился спустя всего пятнадцать лет после отмены крепостного права, принесшей дво­рянам немалые трудности.

В «Самопознании» Бердяев уделяет очень боль­шое внимание своему происхождению и той среде, в которой он вырос, причем, как легко заметить даже по интонации его рассказа, не без удовольствия упо­минает о том, что принадлежит к верхам общества. Однако в то же время он утверждает, что родствен­ные чувства никогда не имели большого значения, скорей даже были ему чужды, что он никогда не имел «чувства происхождения от отца и матери, ни­когда не ощущал, что родился от родителей», что у него «всегда была мучительная нелюбовь к сходству лиц, к сходству детей и родителей», что ему ничего «не говорило „материнское лоно", ни... собственной матери, ни матери-земли», ни тем паче лоно мате- ри-церкви. Конечно, забота о родителях всегда была ему свойственна, однако очарованности красивой ма­терью, в смысле фрейдовского эдипова комплекса, он «никогда не мог открыть в себе». Родство всегда казалось ему «исключающим всякую влюбленность». Предмет влюбленности должен быть не похожим на него самого, «далеким, трансцендентным». Более того, в своих книгах он часто пишет о Софии, Пре­красной Даме, — несомненно, в связи с книгой Со­ловьева «Смысл любви», которую Бердяев считал са­мым значительным сочинением философа.

Происхождение определенно предписывало Бер­дяеву путь образованного человека: кадетский или пажеский корпус в Петербурге, затем военное учили­ще и академия и, наконец, служба в одном из бога­тых традициями гвардейских полков.

О годах учения в кадетском корпусе он вспомина­ет как о скучно протекавшем и бесцельно растрачен­ном времени. Только верховая езда и стрельба в цель были ему по душе и даже в радость. А все военные науки и воинская дисциплина внушали ему отвраще­ние и лишь усиливали ненависть к той самой среде, из которой он происходил, к армии и офицерской службе. Родители уступили — он записался в Киев­ский университет, где сразу же вступил в социал-де- мократическую партию, что отвечало как духу вре­мени, так и собственной бердяевской жажде свобо­ды. После студенческих беспорядков, в которых он, разумеется, принял участие, его исключили из уни­верситета и выслали в провинцию. Ему было два­дцать лет. В то время когда Бердяев вступил в соци­ал-демократическую партию, он, несомненно, был страстным революционером, всем сердцем предан­ным делу нового социального устройства мира. Не­оспоримо и то, что его критика и революционные требования были до некоторой степени марксистски­ми по духу. Но марксистом в подлинном смысле сло­ва Бердяев никогда не был, так как его неколебимая вера в первичность духа — ив мире, и в истории — была прирожденной. Поэтому, еще будучи членом социал-демократической партии, он начал борьбу против материалистической философии истории. Вдобавок он обнаружил, что руководство партии склонно к деспотизму, и в связи с этим утверждал, что и вождям, и рядовым членам партии чуждо сво­бодолюбие, что в марксизме имеются черты, которые ведут к деспотизму и отрицанию свободы.

От догматически узкой, духовно весьма небога­той, чтобы не сказать скудной, атмосферы россий­ской социал-демократии Бердяева, как и многих его современников, освободил критический дух кантов- ской философии. Желая заострить оружие своей кри­тики, после революции 1905 года Бердяев приехал к

Виндельбанду в Гейдельберг. Там, в парке, под сенью каштанов, я и познакомился с этим не только краси­вым, но и на редкость декоративным человеком. Без сомнения, уже тогда в его уме бродили все те новые мысли, что родились от разочарования в революцио­нерах; эти идеи он развил в изданной в 1907 году книге «Новое революционное сознание и обществен­ность», а позднее выплеснул с пылом и страстью в статье «Народническое мракобесие». Статья эта была напечатана в широко известном сборнике «Вехи». Все его авторы, выступившие против русской рево­люции, являлись членами социал-демократической партии или хотя бы были ей близки. Но в своем дальнейшем развитии они, и в том числе Бердяев, об­ратились в христианство. Это в высшей степени ха­рактерно как для российского марксизма, так и для пореволюционной христианской философии России. А вот из либералов, пожалуй, никто не обратился в христианство.

Известный русский религиозный философ Петр Чаадаев признается в своих «Философических пись­мах», что он почел бы себя безумным, если бы у него в голове оказалось больше одной мысли. В этом от­ношении однодум Бердяев очень похож на Чаадаева. Всю жизнь он размышлял лишь о свободе и все свои духовные силы отдал изучению ее сущности. Конеч­но, христианину Бердяеву свобода не давала покоя не только в теоретическом плане, она была и его жизненной проблемой. Мало-мальски освоившись в мире русского православия, Бердяев немедленно об­рушивается на высших сановников, иерархов Святей­шего Синода, врагов свободы. В 1914 году, незадол­го до войны, вышла его статья с вызывающим заголовком: «Врагам духа». Если бы не разразилась война, Бердяева, скорей всего, снова выслали бы из столицы.

В период между началом революции 1905 года и началом войны 1914 года Бердяев неустанно занима­ется религиозно-философскими и культурно-соци- альными проблемами. В 1911 году был издан один из его значительнейших трудов — «Философия свобод­ного духа». В следующем году — особенно важная и характерная для Бердяева книга «Смысл творчества», которую лишь в 1927 году в Тюбингене издали в пе­реводе на немецкий язык. В предисловии к немецко­му изданию этой книги Бердяев пишет, что за истек­шие пятнадцать лет, после пережитых им потрясений военных и революционных лет, взгляды его стали го­раздо пессимистичнее. «Мир должен пройти через варваризацию. Человек — творец не только во имя Бога, но и во имя дьявола. Вследствие этого пробле­ма в современном мире не должна вести к отверже­нию творческого духа в целом».

В те годы, когда в России царила власть «сата­нинского творчества», Бердяев, в отличие от мно­гих, развивал лихорадочную деятельность. У него собирались все, кто был полон воли и решимости противопоставить черному демону большевизма веру в творческую силу духа. В его маленьком тем­новатом кабинете был принят план — учредить Вольную академию духовной культуры. Первые ее заседания проходили в старомодной гостиной, с ме­белью малинового шелка, должно быть, той, что стояла прежде в родительском доме Бердяева. Затем собрания перенесли в помещение женских курсов. На публичных докладах в академии, которые посе­щало от двухсот до трехсот человек, в те времена царило возвышенное, но приглушенное, катакомб- ное настроение. Никогда не ощущал я реальности бердяевской наследственности так сильно, как во время этих собраний, проходивших в большевист­ской России: казалось, и Нагорная проповедь, и все призывы к братской любви навсегда забыты, и в во­инственной душе Бердяева живы только слова Хри­ста: «Не мир пришел Я принести, но меч».[54] Громкий голос его возносился точно рыцарский меч над го­ловами как врагов, так и друзей; не щадя своего собственного прошлого, он сражался с безверными гуманистами, со слабосильными сторонниками либе­рализма, с сентиментальными социалистами-народ- никами, с бескрылыми социал-демократами и врага­ми свободы — коммунистами. Он сражался также и с глупостью, корыстолюбием и безволием реакцион­ного лагеря. В битве с левиафаном коммунистиче­ского коллективизма Бердяев отстаивал личность как единственно законный субъект и единственно закон­ное средоточие всех значимых исторических свер­шений.

И вот, занимая такую позицию, Бердяев вздумал преподавать в Московском университете; из этого, разумеется, ничего не вышло. После двух арестов — в 1920 и 1922 годах — он в ноябре 1922 года был вместе с группой других ученых выслан из страны.