«Орфизм и Плотин, — пишет Бер­дяев, — мистика индусская и суфизм, Св. Симеон Новый Богослов и Св. Иоанн Креста, Экхарт и Я. Бёме в чем-то сходятся между собой, перекликаются из разных миров и часто говорят одним и тем же языком. Это — неоспоримый факт, как бы он ни был неприятен фанатикам мистики конфессиональной» (аскетической).

То есть, по убеждению Бердяева, можно быть свя­тым и не обладать мистическим даром. А можно быть наделенным этим даром и не будучи святым. Дар мистики, как любой из тех, какими обладает человек, — «ничем не заслуженная харизма», гени­альность, которая отнюдь не является результатом святости и не обязана даже быть результатом совер­шенства. Но в чем же состоит этот дар? В грубых чертах ответ на этот вопрос уже дан Бердяевым в его теории познания и в анализе понятия религиозного символа. В дополнение можно сказать, что мистиче­ское переживание дарит человеку двуединое знание: что в нем живет Бог и что сам он живет в Боге. Же­лая как можно точнее сформулировать «самое глубо­кое и самое существенное» мистического пережива­ния, Бердяев дает такое определение его природы: «Мистика есть преодоление тварности». В акте пре­одоления тварности исчезает всякое различие между естественным и сверхъестественным. «В мистиче­ском опыте... естественное становится сверхъестест­венным, тварное обоживается». Но обоживание не означает — и это принципиально важно для концеп­ции Бердяева — «исчезновения человека и различия двух природ. Преодолевается лишь тварное ничто». Существование человека как образа Божия продол­жается.

Глубочайшую мысль об этом преодолении Бердя­ев высказывает, прибегая к цитате из Мейстера Экхарта: «„Бог не желает от тебя ничего большего, как чтобы ты вышел из себя самого, поскольку ты тварь, и дал бы Богу быть в тебе Богом" „Выйди же ради Бога из самого себя, чтобы ради тебя Бог сделал то же. Когда выйдут оба — то, что останется, будет не­что единое и простое"». Сходные высказывания есть и у Симеона Нового Богослова: «Сделав же двояким, Он двоякое поэтому имя, как видишь, мне дал. Смот­ри различие: я — человек по природе и Бог по благо­дати». Два имени, что означает и две реальности, не­раздельны. В душе мистика они празднуют свою свадьбу. Симеон сообщает: «Он весь внезапно при­шел, невыразимо соединился, неизреченно сочетался и без смешения смешался со мною, как огонь в желе­зо, и как свет в стекло». О подобных мистических переживаниях в России было известно и в XVIII ве­ке. Они «описываются в известной беседе Мотовило- ва со Св. Серафимом Саровским, когда оба они были в Духе Святом»: Мотовилов видит Св. Серафима «лучезарным, светящимся, благоуханным».

В свободной мистике Бердяев особо выделяет столь милую его сердцу профетическую мистику. Ее глубочайшие истоки он видит в эсхатологическом и апокалиптическом мышлении христиан. С этим мышлением связан реформаторский, даже революци­онный характер пророчеств. Профетическая мистика прежде всего желает раскрыть тайну исторического будущего, устремленного к концу света. В отличие от сакральной жреческой мистики профетическая мистика есть достояние не ангелов, а людей. В своей апологии профетической мистики Бердяев опирается на Владимира Соловьева, своего вдохновителя и ве­ликого предшественника в философии. Но тут Бердя­ев доходит до заявления: дескать, мистика была цен­тральной идеей Соловьева, что, разумеется, неверно. Безусловно, Бердяев прав, когда утверждает, что у Соловьева был изрядный профетический дар. Сомни­тельно, однако, чтобы Соловьев видел в профетии центральную идею христианского мира. Будь это так, едва ли мы смогли бы понять, почему он писал, что профетическим даром обладает протестантизм, кото­рый им вовсе не почитался как ведущее вероиспове­дание. Еще непонятнее был бы переход Вл. Соловье­ва в лоно римско-католической церкви, которая неразрывно связана со схоластикой томизма, претер­певшей изменение под влиянием философии Аристо­теля, — в терминологии Бердяева, церкви, неразрыв­но связанной с катафатической теологией Бердяев со страстью опровергает мнение, что про­рочество представляет собою феномен Ветхого Заве­та, что все профетические речения ветхозаветных пророков исполнились в христианстве. Ведь отсюда следовало бы, что пророки Нового Завета — лжепро­роки. Яростно возражая против подобных воззрений, Бердяев пишет, что священные книги Нового Завета Апокалипсис и Откровение св. Иоанна — поистине пророческие книги, содержащие предсказания о вто­ром пришествии Христовом, о конце мира, о новом небе и новой земле. Дорогую его сердцу профетиче- скую мистику Бердяев считает особенно характерной для Русской православной церкви, этот взгляд, веро­ятно, основан на смешении православной теологии с христианской философией сравнительно недавнего времени. «Культ святости должен быть дополнен культом гениальности».[58] Нет нужды оправдывать жизнью творческое деяние; напротив, необходимо оправдывать творческим деянием жизнь. Все это звучит прямо-таки гениально, почти артистично, однако высказано Бердяевым исключительно в этическом и даже христианском смысле.

Религиозно-этическое значение творческого акта

Из всех теорий, изложенных Бердяевым в его кни­гах, теория об обязанности христианина к творчест­ву, наверное, самая оригинальная и, во всяком слу­чае, самая характерная для автора. Она очень тесно связана со сложившимся у Бердяева под влиянием мистика Бёме пониманием сущности зла и свободы. Но она шире этой концепции, так же как и учений других мистиков, — она отличается такими особен­ностями, каких нигде больше мы не встречаем.

Свою теорию об этике творчества Бердяев впер­вые попытался сформулировать в «Смысле творчест­ва», очень взволнованной, страстной, клокочущей книге, написанной тридцатидвухлетним философом. Сколь существенной была для Бердяева проблема творчества, ясно уже по тому, что он возвращается к ней снова и снова. Самое совершенное, сжатое и в то же время вдохновенное ее изложение мы находим в «Опыте парадоксальной этики» — такой подзаголо­вок Бердяев дал своей книге «О назначении челове­ка». Последние же формулировки, относящиеся к этой теме, содержит «Опыт эсхатологической мисти­ки» — эта книга вышла в Париже на русском языке в 1947 году.

Защита творчества как этической обязанности христианина непосредственно включает в себя и за­щиту свободного мистического гнозиса от слегка овеянной мистикой аскетики катафатической теоло­гии, которая постоянно, и совершенно ошибочно, ут­верждает, что в Евангелиях о творчестве нет речи.

По мнению Бердяева, это утверждения людей, попро­сту не умеющих читать Евангелия, людей, у которых отсутствует дар правильного истолкования прочитан­ного. Этой «конвенциональной» теологии Бердяев возражает — сокровенная мысль Евангелий состоит как раз в требовании сотворения, прежде небывало­го. Ведь в Евангелиях постоянно говорится о плодах, которые дает зерно, о дарах (талантах), которые даны человеку в ожидании, что он возвратит их приумно­женными и возросшими.

Понятие творчества Бердяев в своей «Парадок­сальной этике» подвергает тончайшему анализу. Но­вое в творческом акте — не излияние уже сущест­вующей материи, и не новое расположение, и не направление в новое русло того, что уже наличеству­ет. Сущность творчества глубже всего охватывает библейско-христианский миф о сотворении мира. Важнейшее его содержание — то, что Бог создал мир из чистого Ничто, то есть из Ничто свободы, обре­таемой в бездне.

Исходя из этого первоначального деяния Творца, Бердяев делает заключение об обязанности человека к творчеству. Ведь человек, как сказано в Библии, создан Творцом по Его образу и подобию. Сходство это подтверждено еще и тем, что Бог явил себя лю­дям в образе человека — Иисуса Христа.

В отличие от божественного творчества творчест­во человека предполагает не только изначальную, не- сотворенную свободу, но и определенные дарова­ния — «данные Богом Творцом человеку творцу». Оно предполагает, далее, и то, что сотворенный мир есть «территория творчества», и в этом мире человек производит свои творческие деяния. Очень сущест­венно для бердяевской концепции его утверждение, что дары человек получает абсолютно незаслуженно. «Всякий дар — даровой и лишь даровое — дарови­то». Это даровая благодать, и достается она далеко не всегда тем, кто достоин. Поэтому нет ничего бо­лее смехотворного, чем человек, похваляющийся своей гениальностью. При известных обстоятельст­вах святой может гордиться тем, что боролся за свое совершенствование, что одержал в этой борьбе побе­ду, но гений — никогда, ни при каких обстоятельст­вах. Ему приличествует лишь благодарное удивление своему дару. Центральная идея бердяевской филосо­фии творчества — выделение в творческом акте двух уровней: внутреннего, то есть высшего, и внешне­го — низшего. Пока человек пребывает на уровне внутреннего переживания, он предстоит лишь Богу. Когда же он нисходит на внешний, низший, уровень, в земном мире его окружают люди, и он видит их лица, несущие на себе печать грехопадения. Крайне парадоксальной эта мысль становится в утверждении Бердяева, что человек, пока он предстоит перед Бо­гом, то есть находится на высшем уровне пережива­ния, еще не является «творцом». Он удостаивается только озарений, которые являются его духовному взору в виде словесных, зрительных или слуховых образов: композитор слышит будущие симфонии, ху­дожник видит картины. Преобразователь общества и гуманист ощущает зарождение новой жизни, тоску по любви и готовность на жертвы. Но все это проте­кает еще как бы перед порогом осуществления. С по­пытки осуществления и начинается нисхождение творческого духа в нижнюю, внешнюю, сферу, где человек является общественно, экономически, нацио­нально и эпохально детерминированным субъектом, пребывает во времени и пространстве. Только такой, если позволительно так выразиться, опустившийся человек и есть художник в узком смысле слова, то есть только такой человек — профессиональный мас­тер, умелец, которому человечество платит дань восхищения. Только он формирует культуру. Но культура (вот радикальнейшая идея Бердяева!) необ­ходимым образом расплачивается за свое совершен­ствование тем, что изменяет своим первоначальным интуитивным озарениям. Таким образом, Бердяев по­лагает, что существует трагическое несоответствие между пылающим огнем, в котором творцу впервые являются видения, и холодом их осуществления, подчиненного законам.

Этика творчества и проблема любви

В книге «О назначении человека. Опыт парадок­сальной этики» Бердяев называет свою этику творче­ства эротической, в отличие от средневековой подза­конной этики. «Творчество, — пишет он, — имеет глубокую и таинственную связь с полом».[59] Эти слова философа подсказывают нам и даже настоятельно обязывают нас при тщательном изучении его теории неудачи человека во всех достижениях культуры рас­смотреть ее эротологические основания. Первое, что сразу бросается в глаза, — зависимость бердяевской идеи от учения Вл. Соловьева, согласно которому любовь есть высочайшая вершина искусства, так она представлена в его книге «Смысл любви». Эта книга оказала на Бердяева влияние столь сильное, что он провозгласил ее наиважнейшим трудом своего ду­ховного предшественника, от которого сам он, впро­чем, в течение своей жизни все больше отдалялся как теоретик и как метафизик.