В центре картины, ниже престола Господа Судии,-- Ангел, держащий в одной руке праведные весы, а в другой руке - запечатанный семью печатями свиток с праведными делами. Пред Ангелом с весами судимая душа человеческая по воскресении. Слева от Ангела - диавол с развернутым свитком грехов.

По правой стороне от Судии Господа Иисуса Христа праведные по порядку и чину, как изображалось в древней иконописи: цари, князи, епископы, священники, иноки и миряне, исполнившие заповеди Христовы. У одного из епископов - раскрытое Евангелие с написанными словами из 10 главы Ев. Иоанна, ст. 11: «аз семь Пастырь добрый - Пастырь добрый душу свою полагает за овцы».

Среди праведных изображены свершающие дела любви к ближним по слову Господа: «взалкахся бо, и даете Ми ясти; возжадахся, и напоисте Мя; странен бех и введосте Мене; наг, и одеясте Мя; болен и посетисте Мене; в темнице бех и приидосте ко Мне» (Ев. Мф. 25, 35-36). Между священниками один изображен соблюдшим паству свою Господу, а другой соблюдший честное служение свое и таинство.

На первом плане праведных изображены: София, Вера, Надежда и Любовь как выразительницы основных христианских добродетелей.

На левой стороне от Судии изображены грешные, не соблюдшие заповедей Христовых, также по чину, как в древней иконописи: цари и князи, епископы, священники, иноки и миряне всех язык - блудники и блудницы, прелюбодсйцы, неправостяжатели, лихоимцы, сребролюбцы, скряги, злобствующие и враждующие до конца, самоубийцы, пьяницы, убийцы, тати и грабители, отвергающие Господа и проч.

Около диавола воставший на Христа антихрист с его служителями. Внизу картины - направо изображено воскресение мертвых по трубному гласу. С левой стороны -начало геены огненной и муки ада и огнь неугасающий, червь неумирающий, скрежет зубовный.

Вверху, в углу правой стороны - двери рая.

На правой же стороне, у самой рамы картины изображен человек, творивший дела милосердия, но ведший развратную жизнь. Он, хотя и на стороне праведных, но видит геену и созерцает мучения грешников. В древних иконописных подлинниках фигура этого человека изображалась привязанной к столбу между раем и адом с соответствующей надписью». Нет слов, основная идея, вложенная в изображение Страшного Суда и так живо в данных на картине образах воплощенная, вполне согласна с учением православной церкви; и в целом, и в частях верная традиционным иконописным подлинникам, картина дышит, так сказать, духом церковности. Правда и то, что эта идейная верность картины церковным подлинникам не делает все-таки ее механически-рабскою копиею их и не убила художественной самобытности и художественного творчества изобразительного таланта Васнецова: картина оригинальна и в целом и в частях, и в каждом, так сказать, штрихе ее вы сразу узнаете кисть именно этого художника. Только разве поклонники не так давно народившегося и так широко уже распространившегося декадентства - этой школы пустоты и извращения истины, могут возражать против типичности этих живых образов и силы их впечатления. Вот живые и типичные образы праведного Судии Господа Иисуса с предстоящими перед Ним и умоляющими за мир Пречистою Матерью этого Судии и величайшим из рожденных женами Иоанном; вы не только не можете забыть их, а под неотразимым впечатлением их, вы как будто даже угадываете, что говорят и скажут они вам. А эти лики праведных, которых вы с первого взгляда сумеете различить не по одеяниям лишь их и другим внешним признакам, а по тем внутренним, так сказать, дарованиям духовным, которыми служили они Господу своему в юдоли земной- как все они живы и типичны! Смотрите вы на эту «судимую душу человеческую», стоящую пред ангелом с весами, на которые диавол с такою важностию выкладывает длинную хартию грехов этой души, и вы чувствуете, как и вы вместе с нею трепещете и с замиранием духа ждете страшного приговора. Все это, говорю, так; но не в этом дело,- не на это мне хотелось обратить внимание читателя, а на нечто другое, что всплывает в душе при виде этой страшной картины точно так же, как и при Распятии, помимо тех безотносительных, так сказать, впечатлений, о которых была речь доселе. Я хочу сказать о том, что, как ни глубоко и как ни целостно впечатление, получаемое вами от той и другой картины, все же оно является каким-то недосказанным и неразрешенным.

Недаром сами силы небесные, с небесных кругов взирающие на «позорище», как будто застыли от ужаса при виде его. Как будто и они вместе с вами вопрошают: «Что же дальше? Неужели здесь и конец?» Ответа на этот вопрос нет на картине, и вы отходите от нее, как и бывшие на позорище, биющие перси своя...

То же самое, ущемляющее сердце ужасом и не дающее ему просвета впечатление производит и изображение Страшного Суда.

А грозный лик сидящего на престоле связывает язык вам, чтобы сказать Ему, как разбойник на кресте: «помяни меня, Господи, во царствии Твоем»в. Недаром и окружающие престол Его лики ангельские и соседящие Ему на двенадцати престолах апостолы смотрят на вас как-то бесстрастно; даже упавшие ниц пред престолом прародители... умолят ли за тебя?.. Снова обращаешься взором на левую сторону картины, где за сатаной грешники стремглав свергаются в огонь вечный, и невольно всматриваешься в лица татейг, скупцов, прелюбодеев, самоубийц и т. п., которые здесь, так сказать, на первом плане и всего ближе к озеру огненному. Я не берусь разбирать психологию зла антихриста, который будет выдавать себя за Бога и ложными знамениями прельщать любве и истины не приявших, а здесь изображен в виде гордого своей силой деспота; но я знаю, что уже в наше время все таковые типы грешников, так живо и характерно изображенные на картине, еще, как говорят, полгоря. Горе уже наше, а тем больше, значит, последнего времени в том, что мы «уклонились в словеса лукавствия непщевати вины о гресех»д, и грех, возведенный в идеал, до того утончен в своих формах, что трудно отличить его от добра. И что пред этим грехом, как фальсификацией добра, грехи тех грешников, которых мы видим на картине? Верно, что что-то гнусное, отвратительное записано в лицах их; но, смотря на них, никак не помиришься с мыслью, что в тайниках их душ не осталось и искры добра, которая под воздействием света истины и тепла любви не могла бы в конце концов разгореться и таким образом избавить их от огня геенского. Смотря на них, невольно вспоминаешь слова Господа о жителях Содома и Гоморры, что им отраднее будет в день тот, нежели граду тому, который по гордости не примет проповеди апостольской (Марк. 6, 11)...

Не к тому говорю я все это, чтобы осуждать В. М. В-ва за его «Распятие» и «Страшный Суд», за то, что, верный древнецерковной традиции, он не подчеркнул на своей картине «Страшный Суд» этого сатанинского духа огню блюдомых грешников, а в страшном зрелище «Распятия» не указал выхода из вселяемого этим зрелищем чувства недоумения и ужаса; ибо ни того, ни другого сделать он и не мог по самому существу дела. Все это сказал я к тому, чтобы показать, что обе эти картины, оставаясь верными евангельской истине и церковной традиции и с неподражаемою живостию и верностию воспроизводя воплощаемые данными событиями религиозно-нравственные идеи, в произведенном ими потрясающем впечатлении оставляют что-то как будто недосказанным, не разрешенным.

Распятие и Страшный Суд представляются, как оно есть и на самом деле, как будто двумя гранями, или двумя крайними точками, которые предполагают собою соединяющую их линию,- это два крайние члена трилогии мировой жизни, предполагающие третий, их соединяющий и объясняющий.

Таким-то третьим, средним членом изображенной В. М. Васнецовым мировой трилогии и представляются мне остальные три картины выставки: «О тебе радуется», «Евхаристия» и «Сошествие во ад».