После этого едва ли нужно разъяснять, какое отношение эта картина имеет к картине «Распятия» и именно с их идейной стороны; довольно заметить, что если жертву Евхаристическую нельзя отожествлять с жертвой Голгофской, то нельзя и разделять их; одна-корень, основа, а другая - ее плод и следствие; это два момента одного события...

Обратимся к рассмотрению последней картины выставки: «Сошествию во ад», которая впервые лишь выставляется на суд общества, поэтому и речь наша о ней будет может быть несколько пространнее предыдущих.

Важное достоинство этой картины то уже, что она, как и «О Тебе радуется» и «Евхаристия», не раздвояет вашего внимания и, так сказать, не раздирает вашей души выставленными в ней образами, как «Распятие» и «Страшный Суд». Правда и на них Христос центральная фигура, основной камень, но этот камень - камень пререкания, положенный на востание одних и на падение других; здесь же Христос Спаситель является не просто центральной фигурой, но такой, которая дает собой тон всей картине и определяет собою характер всего остального содержания картины - всех остальных лиц ее, как бы отражающих на себе или воплощающих в себе то, что от Него исходит.

Занимая середину картины, Христос изображен на ней в величавой простоте стоящим над разрушенными Им и попираемыми Им адскими вереями, без слов являющим Себя победителем этого ада и тем утешающим, ободряющим и, так сказать, животворяющим Собою всех, во аде дотоле заключенных...

Не скажу: наивно, а как-то умиленно в этом изображении Спасителя то, что Он стоит на сокрушенных Им вереях ада, весь осиянный розовым светом, окружающим Его в форме яйца; это розовое яичко в свою очередь своим розовым светом осиявает сонм ангелов, с высоты небесной зрящих на Победителя ада, славящих Его и ликующих. И какая разница этих ангелов от тех, что с ужасом взирали на Распятие, как будто недоумевая, чем же кончится это безмерное зрелище! Там самый свет, окружающий ангелов, какой-то белый, холодный, лунный свет, как будто мертвящий и зрителя; здесь - розовый свет, который исходит от Христа и в котором ангелы как бы плавают, не то что ласкает вас, а больше - бодрит, живит, как бы выводит вас из того оцепенения, в котором отошли вы от «Распятия», и разрешает наш вопрос. Как бы увлекаемые радующимися взорами ангелов, и вы невольно начинаете смотреть и смотреть, так сказать, с упованием туда же, куда и они - на Христа и Его окружающих. Кто же эти окружающие Христа? Рядом с Христом, только несколько подавшись назад и пониже Его, стоит св. Креститель Иоанн, который, как поется в церковной песни, «за истину пострадав радуяся, благовестил еси и сущим во аде Бога, явльшагося плотию, вземлющего грех мира и подающего мирови велию милость»ж. Мысль эта как нельзя более живо выражена на картине самой постановкой Крестителя: он изображен стоящим около Христа, левою рукою указывающим на Него, а правою спущеною вниз - к тем, которые выходят из ада, как бы зовущим их к этому пропове данному Им. И глас Его, несомненно, теперь уже не глас вопиющего в пустыне... Вот совсем около Него, несколько впереди, стоит на коленях, головою своею прижался, припал ко Христу и готов, кажется, целовать Его руки - праотец Адам. Что за чудное выражение его лика и всей вообще его позы! Это не просто старец, радующимся личным счастием, за это счастье благодарящий; написанная на лице его благодарность - не за себя только, а и за всех, от него происшедших, по его вине попавших в ад. Видя их выходящими из ада, уверенный в их спасении и потому безмерно благодарный Спасителю. Как он покоен на лоне Его!

По другую сторону Спасителя пала ниц перед Ним - не распростерлась как в беде сущая и молящаяся, а именно творит глубокий-преглубокий поклон до земли - поклон благодарности, праматерь Ева. Этим поклоном она как бы досказывает, доделывает то, что взором своим выражает Адам. Рядом с Евой стоит еще совсем невинный отрок, детски просто радующийся свету, на который вышел он вместе со своей матерью. Это,- конечно, Авель. А вот в отверстии ада, явившемся вследствие сокрушения Христом верий его, стоят уже на половину вышедшие из него с лицами, обращенными ко Христу, очевидно, ветхозаветные пророки, своими очами увидевшие Того, о Ком вещали они на земле... Истомленные ожиданием Его, как они обрадовались, увидя Его лицом к лицу! Вот очевидно скорбный Иеремия скромно сложил руки, вложив пальцы в пальцы, с умилением смотрит на Господа и как бы говорит Ему: неужели это Ты, радость моя? Рядом с ним величественный старец простирает ко Христу длани свои, как бы готовый вещать о Нем. Кто это? Пр. Исайя? А может быть царь и пророк Давид?.. Вот и другие пророки, патриархи, праотцы... Не многие еще так ясно выступили из адских заклепов; но вы чувствуете, что за ними по зову Крестителя выйдут еще и еще... Почему знать, может быть, чуть не все, содержавшиеся дотоле во аде. Недаром в стихирах на вечерни Великой Субботы ад, дотоле властвовавше над ним, представлен со стоном вопиющим, что Иисус опустошил его затворы и отнял у него всех от века заключенных...

Неправда ли, какое целостное и жизнерадостное содержание этой картины! И как прекрасно оно восполняет собою «Распятие» с его ужасами, лишь здесь, в этой победе Христа, иже на ада, находящими свой исход! и какой это желанный исход!

С другой стороны, эта победа мирит нас и с «Страшным Судом»; ибо видя Христа сходящим во ад с проповедью о спасении, вы чувствуете, что не все потеряно для тех, кои ушли отсюда с грехами - правда гнусными и мерзкими, но совершенными по неведению и немощи, а не с хулой на Духа Святого, что оставшаяся в них хотя бы искра добра и света, хотя бы в виде одного лишь сознания греховности греха и вожделенности добра, под действием света Христова и благодати Его,- чрез Него, во ад сходящего и в тайне Евхаристии омывающего всех «поминавшихся зде», разгорится в них в целое пламя и,- почему знать? - может, и спасет их...

Правда эти pia desideriaз как будто разбиваются той мыслию, что и «Сошествие во ад», бывшее пред воскресением Христа, и «Св. Евхаристия», в ее искупительном значении совершающаяся теперь, предшествуют, во времени-то, «Страшному Суду», имеющему совершиться после кончины мира и всеобщего воскресения; но дело в том, что тот «Страшный Суд», который изображен на картине В. М. Васнецова, обнимает собою не один этот последний, так сказать, заключительный акт его, а и первый, который начинается для каждого из нас непосредственно после смерти и о котором говорит Св. Апостол в словах: «лежит человеку единою умрети, потом же суд» (Евр. 9,27) - и который на картине изображен - в самом центре ее в образе судимой души человеческой. Это изначальный момент Страшного Суда, на языке церковном известный под именем «мытарств», в церковном искусстве встречается иногда в виде отдельного изображения и представляется несколько иначе и, так сказать, пространнее, в виде целого ряда отдельных актов, касающихся различных грехов и вообще сторон духовной жизни; но суть дела не в этом, а в том, что определившаяся на этом суде дальнейшая судьба отшедшей души, за бескровную жертву Христову молитвами Богородицы и всех святых, по верованию православной церкви, у согрешивших грехом не к смерти - у иных скоро, а у иных нескоро, но у всех ко времени последнего суда может изменяться... Конечно «Сошествие Христа во ад» было историческим фактом, имевшим место между смертью и воскресением Его; но церковь православная не отметает мысли, что оно не то что повторяется, а как бы продолжается и после, и теперь...

Таковы не осуждаемые православною церковию думы и чаяния, которые навеваются картинами «О Тебе радуется», «Евхаристия» и «Сошествие во ад» в их отношении к «Распятию» и «Страшному Суду». Высокохудожественные по своему исполнению и строго выдержанные в своей церковной стихийности мысли и формы, они вместе с ними образуют собой как бы своего рода трилогию мировой жизни.

Но не здесь, по-моему, конец важного значения картины «Сошествие во ад» в церковно-религиозном отношении; в этом отношении она важна как воспроизводящая собою древнее изображение воскресения Христова.

Выходя, очевидно, из той мысли, что сошествие Спасителя душою Своею во ад не вполне соответствует факту воскресения Христова, как не душу только Христа, а и тело Его обнимающему собою, иконописцы и живописцы последних ста лет стали изображать воскресение Христово во образе Христа, восстающего из гроба. А так как тело воскресшего Господа, по прямым свидетельствам Писания, получило особливые духовные свойства, в силу которых оно проходило «дверем затворенным», делалось видимым и невидимым и т. п., то живописцы и стали изображать это тело парящим над землею, или, напр., стоящим на тонких былинках и не гнущим ни одну из них, а в самом составе своем как бы прозрачным. (В связи, очевидно, с этим в самое последнее время стали входить в употребление иконы Воскресения, писанные на стекле, сзади обычно освещаемые светом электричества или просто керосиновой лампы и тем производящие своего рода эффект).

Не знаю, как другим, но мне эти попытки искусственного, так сказать, одухотворения тела воскресшего Господа, кажутся не только не согласными с истиной, а и ведущими к полному ее отрицанию.

В самом деле, если в Евангелиях и говорится о явлениях воскресшего Господа, то везде Его тело представляется в таком виде, какое свойственно было Ему в Его естественном досмертном состоянии: так Господь являлся то в виде садовника Марии Магдалины, то как путник ученикам, шедшим в Эммаус; даже когда Апостолы подумали о Нем, явившемся им по воскресении, что это дух, разумеется воплотившийся, Господь указал на свою плоть, и кости, и раны и даже предложил Фоме осязать их.